Слово о друге

• Текст:Феликс Новиков
  21 апреля 2026
• Добавить в кабинетДобавлено в кабинет

Прежде чем я встретился с Джимом Торосяном, я полюбил Армению. В 48-м году прошлого столетия, окончив четвёртый курс Московского архитектурного института и заработав на строительной практике в уральском городе Златоусте какие-то деньги, я отправился в путешествие в Грузию, где прошло моё дошкольное детство, а затем прямиком в Ереван. Впервые. Один. И поселился в «Севане», в номере на восемь человек, где койка стоила один рубль в сутки.

Я никого не знал в городе, но знал имя Рафо Исраеляна, получившего в 1947 году Первую премию Всесоюзного смотра творчества молодых архитекторов за акведук через Раздан, здание складов «Арарат» и памятники-родники. Всё это я видел на выставке в Доме архитектора, всё это мне понравилось. И я пришёл к нему в мастерскую. Молодой мастер работал над монументом Сталину. Эскизы были впечатляющими.

Встретив в Ереване группу учеников мастерской-школы Жолтовского, я примкнул к ней и в этом сообществе познакомился со всеми достопримечательностями архитектуры в столичной округе — и советскими, и древними. И тогда понял главное: Армения — страна великих зодчих.

Кто нас познакомил не помню. Когда? Быть может, в ноябре 1955-го, на Втором съезде архитекторов. Его уже не спросишь. А вот впечатление помню. Этот молодой человек во всём своём творческом облике являл гармонию. Внешность, интеллект, образованность, воспитанность, эрудиция, манера поведения, тембр речи и даже акцент русской речи — всё это сразу располагало к доверию и желанию общения, которое тебя самого сделает богаче.

Хорошо, когда друг поблизости, с ним можно встретиться, поговорить в любое время. Но Ереван далеко. А потому наша дружба прошла через всю жизнь пунктиром чередой встреч в Москве на съездах архитекторов и пленумах правления СА СССР в столицах республик, за рубежом на конгрессах Международного союза архитекторов, на отдыхе в Суханове, где случались всесоюзные творческие акции. Джим был нужен всем, всегда был, что называется, нарасхват, и особенно интересны были встречи во время пяти моих последующих приездов в Армению.

Помню, что во время второго пребывания в республике он привёл меня в дом своей мамы, и тогда в общении с ней я понял — все достоинства сына проистекают из корней семейного древа. Я познакомился с его супругой и их обителью в доме, построенном по проекту Джима, где одна стена гостиной была облицована артикским туфом. И мою семью он тоже знал, и бывал в нашем доме (его построила моя жена).

В 1960-е годы вместе с Игорем Покровским мы показывали ему Дворец пионеров, а в 1970-м группа делегатов съезда архитекторов посетила Зеленоград. Джим был в их числе и видел мой, ещё не завершённый тогда комплекс зданий МИЭТ — высшего учебного заведения электронной техники. Спустя положенные в России сорок лет и дворец, и вуз получили статус объектов культурного наследия.

Другой раз, явившись в Ереван ранней весной 1972 года по случаю выездного заседания теоретического клуба СА СССР и встретившись на другой день с Джимом, я узнал, что в этот самый день он был утверждён в должности главного архитектора Еревана, и потому мы прямо сейчас куда-то поедем отметить это событие. Третьим в этой поездке был заместитель председателя горисполкома по строительству, имя которого я запамятовал.

Ехали мы долго. В доме, который нас приютил, были щедрые угощения и поднимались тосты за будущие успехи Джима на новом поприще. Но я нервничал. В этот вечер мне надо было выступать на заседании клуба. Наконец, отправились в город. Было темно, холодно, и шёл снег. В начале одиннадцатого меня подвезли к месту теоретического таинства, и выступить я успел.

Тот же визит украсился ещё одним памятным для меня событием. День был солнечный. В прогулке по старому городу Джим привёл меня в дом Мартироса Сарьяна. Мастеру тогда было столько, сколько мне теперь, — 92. Он показал нам свою последнюю работу — небольшой квадратный холст, который назывался «Космос». Кажется, она действительно стала последней.

Джим и я принадлежим к одному поколению, и потому наши творческие судьбы в какой-то части схожи. Мы учились и начинали творческий путь в сталинском времени с присущими ему архитектурными формами, в процессе «хрущёвской архитектурной перестройки» искали новые пути архитектуры, которая теперь с моей лёгкой руки зовётся советским модернизмом. Так я назвал инициированную мной первую выставку этого направления, которая открылась в музее имени А. В. Щусева в апреле 2006 года. И оба стали модернистами.

В этом явлении, проявившемся в разнообразии достойных сооружений, благодаря национальной государственной структуре СССР было немало светлых умов и ярких талантов. По одной России такого букета не соберёшь. Но у Джима Торосяна сложилась особая творческая судьба.

Я понимаю так, что, построив несколько модернистских сооружений, не найдя удовлетворения в пределах тех средств, которыми оперировали энтузиасты этого движения, и не став его лидером, он, начиная с монумента 50-летия Октября, решительно обратился к традиции, нашёл свой личный стиль, свои образы и дал ей новый импульс развития. Но только подражание ему невозможно.

Потом было надгробие Мартироса Сарьяна, которым он поразил меня при следующей встрече в Ереване. А далее отсюда прорастает архитектура станции метро, а затем последовательно возникают такие шедевры, как Каскад, ратуша и культовые сооружения в Эчмиадзине. И скажу ещё одно: есть в мировой истории зодчества такие сооружения, которые физически и духовно подтверждают правоту утверждения о родстве архитектуры и музыки. Открытый алтарь в Эчмиадзине и мемориал в Спитаке из их числа. Они звучат подобно симфоническому произведению.

Последний раз мы с женой были в Ереване в 1982 году. Тогда Джим провёл для нас экскурсию по строящемуся Каскаду. Грандиозный замысел, потребовавший тридцать лет напряжённого труда, воплотил в себе идею, которую в генплане 1924 года завещал великий зодчий Армении Александр Таманян. Она исполнена в натуре в совершенной форме, прекрасной в каждой своей детали. Джим понимал природу камня как никто другой, открыл в нём новую пластику, создал уникальные образы.

В последующие годы из Америки я звонил в Ереван по телефону. Мы беседовали на разные темы. В 2002 году в Нью-Йорке вышла моя книга «Зодчие и зодчество». Я послал ему её, и она была предметом нашего разговора.

Последняя встреча с ним состоялась в Москве. Как помнится, это было в 2005 году, в дни очередного фестиваля «Зодчество». Мы встретились в Моспроекте-2, в мастерской нашего общего друга Абдуллы Ахмедова и в тёплом общении прекрасно провели время. А перед тем, как проститься, сфотографировались на ступенях здания.

Последний звонок Джиму случился вскоре после постигшего его удара. Ответивший мне женский голос сообщил о случившемся несчастье. Стало понятно, что выхода из сложившегося положения не будет, что я теряю дорогого друга.

В нашем поколении было двенадцать народных архитекторов СССР. Шесть в Москве и шесть в республиках. Джим из этой плеяды. Одиннадцать уже ушли из жизни. Я остался последним.

Наше поколение оставило в истории зодчества России и новых независимых государствах — бывших республик Союза — яркий след. Его значимость признана сегодня на Западе и высоко оценена в каждой из национальных версий. Берегите это наследие!

Покинув этот мир, Джим Торосян вступил в круг великих зодчих своей страны. Он гений архитектуры Армении, и она его не забудет.