Штурм

• Текст:
  20 июня 2026
• Добавить в кабинетДобавлено в кабинет

— Дима, ты снова возвращаешься к бумаге? В очередной раз делаешь передышку в своем увлечении объектами и бисером? Тебя это не утомляет?

— Меня это не утомляет! Это абсолютно естественный,
я даже сказал бы, органический процесс, проходящий по
сути всю жизнь. С бумагой я не порывал никогда. Для меня искусство сродни физиологии. И разговор о «нравится – не нравится» как-то странен. Тем более если речь заходит об утомляемости. Здесь я неутомим в принципе! Это мое.

Что касается бумаги и карандаша, то почему-то считают, что, мол, бумага и карандаш – это не материалы. Холст, масло – это вечное и прочее. В моем представлении бумага и карандаш в хорошем смысле слова беззащитны, их можно стереть и начинать все заново, к тому же это чрезвычайно вариативный материал. Бумага, как известно, все стерпит. Что хочешь, то и делай. Сегодня рисунок такой, завтра совершенно другой. Холст, масло – это действительно претензия на вечность, не меньше. Я не люблю этаких претензий, они очень часто гнусны и сомнительны. Мне представляется, что в «Снежной королеве» у Андерсена мальчик Кай написал слово «вечность» не льдинками, а именно маслом по холсту. Такая дремучая, музейная, тяжелая претензия.

— Если вернуться к прозе, тебе интересен момент игры, рокировки материалов? Кстати, масло на холст, насколько известно, ты тоже не гнушаешься намазать. И отвечает ли сегодня художник за качество своего произведения?

— Я вообще не хочу отвечать ни за что! Нет, конечно, перед самим собой я отвечаю и отвечаю за многое. Я отвечаю за качество, отчасти. Опять же и прежде всего перед самим собой. Как профессионал. Из рисунка можно многое выжать, но, по моему сугубому мнению, этот материал ни к чему не обязывает. А для меня это и важно. Вот, скажем, таксист. Он же не говорит поутру: «Вот сегодня я удивлю мир и проеду на гигантской скорости по Ленинскому проспекту!» Он просто честно делает свою работу. Пусть хотя бы попросту хорошо довезет тебя до места. Большего и не надо. Патетика, что я должен, кровь из носу, совершить поступок, принадлежит, на мой взгляд, откровенно маргинальным людям. И неважно, числится он художником или нет! «Сегодня я обогащу мир новым холстом или сконструирую атомную бомбу, и она всех убьет!» Это уродливо, смешно и плохо!

— Но ведь подобные интонации свойственны многим художникам, не испытывающим по этому поводу и толики комплексов. Мир удивлять с претензией, его же опосля и уничтожить – увы, не то чтобы редкость, а тенденция. Мода. И принципиальными «медиумами», как и прежде, оказываются твои братья по цеху. Как бы ты к ним ни относился.

— Я к художникам отношусь наилучшим образом и себя от них не отделяю! Я мыслю художественными категориями. Живу этим искусством. И ничего у меня, на самом деле, ближе искусства нет. Но мне кажется, в каком-нибудь ХIХ веке бытовало мнение, что художник должен быть этаким демиургом. Я именно к этой категории авторов отношусь чрезвычайно скептически. Но в целом люблю все, что не лишено художественности. Конечно, я люблю зарабатывать «бабки», но художественность – это одна из самых важных категорий человеческого сознания, даже для тех, кто прикрывает свою нежную душу художника неким агрессивным напускным драйвом.

— «Штурм» – это из категории напускных драйвов?

— Вся штука в том, что я всегда любил рисовать всякие такие «войнушки». Потом у меня было обучение художеству профессионально. Я штриховал по-честному, по-академически носы, уши. Я это очень серьезно изучал. Меня вообще академическое искусство зажигало, пока я не понял, что самое ценное во мне – это то, что есть во мне! А тот пласт изобразительного искусства, что существовал до меня, он немножечко гнобит. И я из него начал выбираться, выплывать из этой истории искусств и возвращаться к тому же, что делал до своего академического обучения, что, собственно, делать и продолжаю. Я всегда любил рисовать такие огромные баталии. Мне вообще кажется, что вся история человечества – это сплошные войны, и самые красивые вещи человек изготавливал тогда, когда собирался убить ближнего. По мне круче «Калашникова», бомбы и кирзовых сапог человечество не придумало вообще ничего.

— Недавно ты сказал, что художественность является одной из важных категорий человеческого сознания?! То есть сразу после кирзовых сапог?...

— Все эти Рубенсы, Ватто, Тицианы – это такие обеденные перерывы. Кругом война, и лишь когда она поднадоест, что-то создадут, восхитятся и снова продолжат рубить друг другу головы. Война – это совершенно нормальное состояние человека. В моем представлении жить до восьмидесяти лет – это неприлично!

Я когда утром подхожу к зеркалу, вижу отекшее спросонья лицо, разрушающиеся зубы, опять же болящие ноги. Но меня это не очень коробит внутренне. Я, как и прежде, думаю, что на самом-то деле я молодой, хороший и энергичный, а то, что я вижу и чувствую, – это метаморфозы не меня, а моей оболочки.

— Ты закоренелый романтик и воинствующий эстет...?

— Война – это абсолютно художественно! И я не романтик, а, скорее, художник-реалист. Ведь мои работы делаются практически с натуры. Скажем, Левитан писал какие-нибудь облака, реки, Репин какие-нибудь заседания, бурлаков и прочее, что было когда-то. Я пишу с натуры, что происходит сейчас. Сейчас идет война, абсолютно повсюду. Когда опять же утром я просыпаюсь, то по телевизору показывают, как валятся на город бомбы, и понять невозможно, то ли это очередной блокбастер, то ли последние известия о бомбежке того же Багдада, либо это хроника того, что было лет 60 тому назад. Но никто не отделяет себя от увиденного. Слишком убедительно.

— Ты, как я понял, в армии не был. Может, в тебе что-то не реализовалось, может, кто-то? Не персонифицируешь ли ты себя с этим многократно отрисованным «человечком с ружьем»?

— Я в армии не служил, о чем сегодня действительно жалею. Мало того, я и сейчас с удовольствием побегал бы с настоящим автоматом. Очень хочется пострелять. Не в кого-то, а просто, но по-настоящему, с грохотом, гильзами. Это не то, чтобы не наигрался, это нечто природное мужское, настоящая мужская работа, не вызывающая комплексов.

У меня раньше были комплексы, по крайней мере, пока не начались выставки, галереи, музеи и прочее. Я даже сам задавал себе вопрос: «Дим! Ну чем ты, взрослый мужик, занимаешься!?» Кругом твои сверстники разруливают на иномарках, сидят сутками у компьютеров, жизни не видят, но тоннами перепродают, скажем, какой-нибудь никель или алюминий с Урала в город Копенгаген. Он мог ни разу этот никель и не видеть, но при этом он является полноценным членом общества и не комплексует. У него есть жена, дети, социальное положение, есть компьютер, есть, в ряде случаев, депутатская неприкосновенность. Но опять же, главное, что он не комплексует! Я со временем и уже давно перестал комплексовать и делаю то, что считаю нужным, то, что мое.

— То есть, тебя уже не смущает статус свободного художника?

— Никоим образом. Сейчас вообще великолепное время для занятия искусством. Все дело в том, что сегодня в этом самом искусстве просто нечего делить. В нем нет ни больших стабильных денег, ни социальной ангажированности. И поэтому современные художники играют как бы на одном поле. И как только появятся деньги, госзаказ или еще какая-нибудь штука, сразу же придут в это искусство очень талантливые, очень креативные, очень умные люди, но придут они из иной среды. У них будет все, кроме одного принципиального качества – они не будут художниками. Они будут отлично общаться, лучше все объяснять, но то, что они будут делать, будет абсолютно нехудожественно. Но это никто не будет видеть, и никого это волновать абсолютно не будет. А художники останутся ни с чем и всю оставшуюся жизнь будут доказывать, что именно они-то и есть настоящие художники, а не те проходимцы.

Сейчас люди работают в масс-медиа, рекламе, архитектуре, дизайне, работают гоняльщиками нефти. И я уверен, если нынешний нефтегоняльщик, получающий, ну, скажем, тысяч десять долларов в месяц, узнает, что в будущем картина современного автора станет стоить полтинник, то он прекратит гонять нефть, а станет тем самым современным автором и докажет, что он гораздо круче какого-нибудь там Цветкова, Батынкова или Кулика.

— Ты опасаешься прихода в арт-среду напористых яппи? Но, по-моему, они уже в нее затесались и, мало того, уже кое-что в ней определяют. но может, что-то произойдет с самим «художником», существом, склонным к непрерывным мутациям.

— Художник – вещь достаточно маргинальная. Вспоминается масса проектов, где все решали кураторы, а художники были нужны лишь как пластилин, если вообще были нужны. Существует такая народная мудрость: «Вид художника оскорбляет им созданное произведение».

Это я хорошо заметил в городе Брюсселе на «Европалия». В тот момент, когда все было готово, то есть, когда художники сделали то, что от них требовалось, что от них ждали, пришли серьезные люди в хороших ботинках, в хороших костюмах, с дорогими мобильными телефонами. Пришли и сказали: «Ребята, до свидания, ваша миссия окончена! Теперь мы будем показывать ваши произведения президенту Путину. И чтобы духу вашего здесь не было». Я о том, что это абсурд, игра. В реальной жизни, в ее реальных расстановках и рейтингах русских художников знают, чего не скажешь ни об одном нашем кураторе, которых за границей не знают. Они никому там не нужны, и художники там тоже не нужны, но их хоть смотрят. Кураторские тексты скучны, нечитаемы, да и попросту не считываемы.

Есть такая вещь, от которой я всегда бегу. Это вещь для внутреннего употребления. Существует автомобиль «Волга», летящий по просторам нашей страны и символизирующий собой силу, власть, деньги, благополучие. Но тому, кто делал этот автомобиль, кто им управляет, и в голову не придет сравнивать его со среднестатистической иномаркой. «Волга» – это бронтозавр на колесах, но она заключает в себе как бы иную функцию. Как несут в себе другую функцию такие художники как шилов, Глазунов или, скажем, группа «Любэ», которая поет песню про батяню-комбата. Это вещь для внутреннего применения. А наши художники, в лучших своих проявлениях, выходят за эти рамки и общаются сами на интернациональном уровне, не зная при этом иностранных языков, только своими произведениями.

К слову сказать, иностранцы их тоже не считывают целиком. Русское искусство за рубежом не считывается абсолютно, но его интересно разглядывать.