Материаловидение

• Текст:Николай Малинин
  11 июля 2026
• Добавить в кабинетДобавлено в кабинет

К героям этой книги еще даже не подкралась зрелость. Она, как известно, у архитекторов поздняя, в 50 наступает. Книга – всего лишь промежуточный итог. Но, как любой другой итог, он не может быть изъят из контекста. Тем более что 20 лет творческой деятельности нашего дуэта точно совпадают с историей новейшей русской архитектуры. Все эти годы она тщетно пыталась состояться. Воспитывала заказчика, строила строителя, ублажала чиновника. Ее энтузиазм питал то дух перестройки, то строительный бум, то надежды, что заграница нам поможет. Из года в год мы повторяли как мантру: «Хорошей архитектуры в России нет. Но хорошие архитекторы – есть. Значит, хорошая архитектура будет». Увы, перехода частного в общее (а количества – в качество) так и не случилось. История осталась набором персональных успехов. За каждым из которых – своя стратегия. Но, пожалуй, никто из состоявшихся звезд не сделал столь отчетливую ставку на материальную сторону архитектуры, как Владимир Кузьмин и Владислав Савинкин. Феноменальное чутье к ней и заставило нас изложить творческую биографию тандема как историю сопротивления (и покорения) материалов.

КОНТРАПУНКТ ПЕРВЫЙ: «БУМАЖНИКИ»

«А все так хорошо начиналось!» – хочется воскликнуть, вспоминая «бумажную архитектуру» 80-х. Она действительно осталась самым ярким событием в истории русской архитектуры последней четверти ХХ века. Но неслучайно сами «бумажники» вспоминают ту эпоху неохотно. Слишком далеки от нее оказались их реальные стройки. А ощущение несвершившегося чуда во многом связано именно с теми надеждами, в каком-то смысле они отравили целое поколение архитекторов. Школа же Александра Ермолаева была устроена ровно наоборот. Никакого безответственного фантазирования, никаких бумажных замков. Наоборот: точное владение инструментарием, предельно реалистичный взгляд на вещи, четкое знание того, что и как можно сделать и как оно будет работать.

«Мы же весь сопромат у Ермолаева тактильным путем прошли! – вспоминает Кузьмин. – Пилили, клеили, клепали. Понимали, как что состыковывается, какие материалы могут работать вместе, какие – не могут. Учились вытаскивать из материала минимум, только то, что нужно».

Но при этом из каждого материала они вытащили куда больше, чем собирались.

МЕТАЛЛ

Насколько дерево в русской традиции это – «свое», «теплое», «доброе», на- столько железо – это «чужое» и «холодное». «Железный» человек по Далю – стойкий, твердый, но при этом немилосердный и бездушный (см. железный Феликс). И всадник фальконетов, олицетворяющий государство, медный, и занавес – железный, и главный злодей – Сталин. Семантика металла – государственная, а еще точнее – военная. «Колющее, режущее, пилящее есть?» – в милитаризованной стране железо никогда не воспринималось вне своих родовых признаков. И в архитектуре его роль была того же свойства: оградить, прикрыть, не пущать. Даже если это не ограда, то все равно что-нибудь на тему границы: балконы, перила, кронштейны, козырьки, дверные ручки. Случались разные удачи в искусстве ковки и литья, но до статуса самодостаточного материала железо в России никогда не поднималось. Относились к нему утилитарно, прятали в дерево и камень. Русский хай-тек это всего пять-шесть вещей: башня Шухова, Крымский мост, метро «Маяковская». Все это, в основном, 30-е годы. Короткий период романтизации металла. Индустриализация, магнитки-пятилетки, авиация. Но располагается металл или где-то очень высоко (в небе), или далеко (в районе ударных строек), или глубоко (в метро). Никакого обытовления, никакой конверсии смысла не допускается. Оттепель бредила пластиком, а когда металл, наконец, проник в быт – посудой, мебелью, браслетами часов – это был исключительно импорт. Так за металлом закрепился второй смысл: «иностранное».

Таким образом, перед Савинкиным и Кузьминым стояла крайне сложная задача: преодолеть национальную металлофобию и создать образ нового «положительного» героя – железа. Когда весной 1992-го они пришли в «Биоинъектор», компания существовала уже год и, среди прочего, делала сейфы. Если «мой дом – моя крепость», то сейф это, конечно, воплощенный дом. Но, быстро отработав охранительский пафос (суровые ящики «Сфинкс», «Кирпич», «Бизон»), дизайнеры соскучились и начали идею дискредитировать. Так возник кокетливый сейф «Сыр» с отверстиями на передней, ярко-желтой панели. Сейф с дырками – такая же дразнилка, как женщина в декольте: вроде крепость, но такая, которая очень хочет быть взятой. На «фасаде» сейфа «Диана» явлен уже силуэт женской фигуры, чьи груди надо покрутить, набирая шифр – и она (он) откроется. Парадокс: успешная коммерческая фирма подрывает собственные устои; рекламируя надежность своих сейфов, закладывает в них элемент провокации. Но ведь что такое сейф с точки зрения художника? Преувеличенное внимание к вещам, которые этого не стоят, – как правило, к бумажкам.

Та же ирония плавно перетекает в архитектуру. Одно из первых городских сооружений дуэта было еще вполне «сейфом». Охранные будки Центробанка на Неглинке – это такие маленькие крепости из сталефибробетона. Но полоса из зеркального бронестекла, черепичная крыша и разорванный фронтон размывают пафос функции и делают будку похожей на предмет из игрушечной железной дороги. Иррациональность сквозит в оформлении магазина Leo в «Охотном ряду» (парит под потолком железный лепесток), кафе «Суфле» на Садово-Кудринской (железный фасад превращается в аппетитный десерт), в конце концов, металл целиком обволакивает загородный дом («Кальмар»), то есть, покоряет и святая святых – частное жилище…

Железо – в руках Кузьмина и Савинкина – стало другим. Оно может как угодно гнуться, принимать любые формы, быть глянцевым или матовым, но главное – оно перестало нести угрозу.

Поворот этот наметился еще в рамках молодежной субкультуры (хэви-металл, клепки на «косухах», цепи, мотоциклы), логично проник в индустрию развлечений, но оформился именно с перестройкой и закрепил за металлом еще и некий революционный смысл. И, как ни смешно, именно за лишение металла его государственно-милитаристского образа наши герои получили Государственную премию. А было им по 32 года!

КОНТРАПУНКТ ВТОРОЙ: ЗАГРАНИЦА

Другим жупелом для новой русской архитектуры стала заграница. Ей мучительно завидовали, пытались подражать, всячески на нее надеялись. А приятней всего было по-шукшински «срезать»! Кузьмин и Савинкин смотрят «туда» трезво: ездят, глядят, вбирают, анализируют. Не столько заимствуют, сколько вдохновляются.

«К Фостеру мы равнодушны, он велик, холоден, чужд. – перебирали как-то они свои впечатления. – А вот Бильбао это наше. Или «Витра». Еще Скарпа нас в Венеции поразил. А Заха в Инсбруке – разочаровала. А вообще мы к минимализму стремимся, к лаконизму, чистоте-тишине. Поэтому больше всего нам нравится Петер Цумтор».

Набор «лайков» достойный, но дело даже не в том, что каждую модную тему они испытывали на правильном материале. А в том, что отводили каждому верную функцию. Зоилы не преминут отметить, что «Кокон» уж очень похож на бар George V в Центре Помпиду, проект развлекательного центра «Кристалл» – на Либескинда, «Шапконь» – на этажерки Жакоба и Макфарлейна, а уж «Рыба»-то и вовсе изваяна Фрэнком Гери в Барселоне. Однако же «Чудо-бар» у Красных ворот появился еще в 1996 году – когда тут и слыхом не слыхивали про «архитектуру пузырей»!

ПЛАСТИК

Когда какую-нибудь архитектуру надо очернить, говорят: «похоже на детский конструктор» (чаще всего, конечно, про постмодернизм). Но у наших героев тогда все было похоже на детский конструктор. Все яркое, блестящее, преувеличенное, все крутится-вертится, одно в другое входит и выходит, со смаком, как зажигалка zippo, щелкает (когда «Биоинъектор» начинал свой железный поход, Игорь Сафронов мечтательно сказал: «Хорошо бы, чтоб когда сейф открываешь, там щелчок был такой же»)... Сами по себе формы – гротескно увеличенные круги, кубы, пластины – тоже были по-детски жизнерадостны и отлично работали в таких пространствах, как, например, «Мебельград». «Бедный», но яркий дизайн большого мебельного магазина предвосхитил «Икею», а его логотип остался непревзойденным шедевром. Спустя 10 лет найденный в нем образ (город как мебель, мебель как архитектура) получит забавное продолжение в российской экспозиции на биеннале в Софии. Картонные коробки будут громоздиться одна на другую, тесниться и опрокидываться, поражая иностранцев русской самоиронией…

Скудость (а чаще убогость) бюджета никогда не была препятствием для Савинкина и Кузьмина. Они брали, чем могли – буквами («Зодчество-2006»), линией (волнообразные пропилеи из синего профнастила на «АрхМоскве-2005»), цветом («Красный клин» там же, годом раньше), светом (экспозиция премии DIA-2003), конструктивом (нелинейная самонесущая оболочка «Экоморф», 2008), планом («Лабиринт» из гофрокартона, 2003)...

В этом непременно сквозила ирония по поводу отечественных реалий, но порой – и на тему мировых мод, как в «Облаке» 2004 года. Смятое из металлической сетки непосредственно в ЦДХ руками авторов, «Облако» весело глумилось над претензией превратить в архитектуру любой природный прообраз.

А именно такая архитектура – биоморфная, текучая – стала главным трендом в начале XXI века. Русские архитекторы ответили валом подражательных проектов, из которых толком ничего не было реализовано. Что понятно: для воплощения текучих мечтаний не было ни технологий, ни заказчиков. Кузьмин же с Савинкиным оказались единственными, кто сумел эту тему материализовать. Да, конечно, в жанре выставочных инсталляций, но вполне архитектурно. Главным их сообщником стала компания DuPont, а материалом – кориан. Кориановая лапша на «Арх Москве» 2005 года демонстрировала все возможности материала – гнуться, виться, расщепляться, завязываться, но, кроме того, являла собой эдакий «периптер в периптере». Чья радикальная атектоничность изящно подчеркнута зависанием «колонн» над полом. На следующий год тема логично развилась (завилась и свернулась) в проекте «Торнадо». Фисташковая лента из кориана начинала пульсировать на стенде DuPont, металась под потолком ЦДХ и раскручивалась эффектным вихрем – макетом почти реального здания в Шанхае. В 2009 году из кориана был построен уже целый город (проект «Айсберг» на «Арх Москве»), а также парк – правда, не из кориана (и не построен), но идея ленты как формообразующей идеи перетекла в проектное предложение явно под впечатлением от возможностей реального материала.

Увеличение дизайнерской идеи до градостроительного масштаба создало эффектный образ: как будто по парку пропетляла летающая машина из бекмамбетовских фильмов, оставляя за собой волшебный красный шлейф… И именно в номер «Турбуленция» журнала «Проект Классика» попала вилла D, построенная Савинкиным и Кузьминым в 2006 году. Но это уже следующая тема.

КОНТРАПУНКТ ТРЕТИЙ: КОНТЕКСТ

Владимир Паперный, автор легендарной книги «Культура Два», лукаво полагает, что модернизм в России не состоялся потому, что строили из кирпича и белили. А поскольку климат сложный, то все быстро теряло товарный вид. А вот в Калифорнии бетон и солнце, день чудесный, поэтому в виллах Нойтры и Шиндлера до сих пор счастливо живут… Лукавство в том, что причин не состояться было куда больше, но и этот перенос акцента дорогого стоит. Зацикленность русских архитекторов на «среде» и «контексте» (исторически объяснимая, но уж очень трусливая) ни к чему хорошему не привела: и среду не спасли, и новых форм не создали. Реакции Кузьмина–Савинкина выборочны, они в меньшей степени связаны с плетением рифм, в большей – с материальностью контекста, а, в конечном счете – со смыслами.

БЕТОН

Итак, «турбуленция» объединила такие разные вещи, как виллу Фарнезе в Капрароле, мюнхенский центр BMW и капеллу Сфорца в римской церкви «Санта-Мария Маджоре». И как Виньола соединил в своем пентагоне крепость и палаццо (странность комбинации и порождает вихревое ощущение), так Савинкин с Кузьминым столкнули в вилле D классический дворец с финским домом. И вихрь его фасада есть прямое (кривое) следствие этого столкновения. «Савинкин взял анфиладную структуру классического дворца, – пишет Григорий Ревзин, – и раздел ее до скелета, до выставленных в ряд по одной линии дверных порталов. А потом нацепил на эту структуру «облако» современной частной виллы с ее открытостью в природу, свободным планом, текучим зонированием – так, как если бы современному архитектору поручили музеефицировать римскую колоннаду, выстроить вокруг нее сегодняшний музей. Этот дом – это перспектива музея, проложенная сквозь стеклянное облако современной архитектуры».

Этот образ найдет еще непосредственно воплощение в другой инсталляции дуэта – «Ливень». Парадоксальная картинка – туча, стоящая на косых вертикалях дождевых струй – замечательно иллюстрирует поиски современными архитекторами какой-то иной, неэвклидовой геометрии. Косые колонны Кулхааса, «лента Мебиуса» Бена ван Беркеля, «бутылка Кляйна» бюро MCR… Можно, конечно, снова заикнуться о том, что это «всего лишь» инсталляция, но слишком сильна мера ее поэтической убедительности. Образ, всеми нами сто раз каляканный в детстве, обретает силу за счет физического переживания того, что невозможная конструкция – стоит, держится.

«Дождя золотые полоски» (а также оранжевые, синие, фисташковые) потекли вспять в собственном офисе компании – в николаевском Доме-коммуне. Стелясь этаким безумным штрих-кодом по полу, они взбираются по ступенькам линейного амфитеатра, грозя затопить все пространство, но на уровне человеческого роста собираются обратно в оранжевые тучки, мечту Винни-Пуха – и превращаются в кабинки-антресоли. Кажущееся поначалу избыточным многоцветье редуцируют белые стены с характерными конструктивистскими скруглениями бетонных стен, которые, как догадываешься, и определили всю эту «текучку». Это, кстати, тоже принципиальный момент:

будучи хорошо воспитанными архитекторами, Савинкин с Кузьминым, конечно же, реагируют на контекст. Но при этом выбирают из него, на что откликаться, а на что – нет, с неизменно точным вкусом.

И в этом смысле характерна лестница виллы D. Если уж ты цепляешь тему текучести-биоморфности, то невозможно не откликнуться на главный отечественный хит жанра – лестницу в особняке Рябушинского. Но если Шехтель старательно превращает ее, собранную из очевидно раздельных блоков, в монолитное целое, – которое при этом текуче и подвижно, то Савинкин, наоборот, намеренно разбирает ее на сотни фрагментов. Шехтелевская волна превращается в складки одежды, и, кажется, что это невеста поднялась в спальню, а фата ее продолжает струиться по лестнице. И тема ухода в спальню обретает нешуточный эротический драйв, соотносясь с материализацией соблазна не как разоблачения, а как лишь намека.

Завершая же тему всяческой витальности, логично вернуться к началу и вспомнить, что первый в России биоморфный объект выстроили именно Савинкин с Кузьминым, и было это аж в 1996 году. «Чудо-бар» у Красных ворот – яйцо, вылупившееся из коробки, оно тянуло за собой массу ассоциаций: начиная со всевозможных «Чужих» и кончая намеком на новую жизнь русской архитектуры, со смехом расстающуюся со своим коробочно-панельным прошлым. Но при всем радикализме образ был легитимизирован как функцией (это отражение в объеме полусферы эстрады), так и соседством с ракушкой метро «Красные ворота» – столь же для города необычной и столь же природоподобной. «Чудо-бар» уникален еще и тем, что это было здание совершенно необходимого для города масштаба – промежуточного: уже не ларек, еще не дом. Увы, оно так и осталось в этом вопросе без поддержки. Город (как и страна) расслоился на очень большое и очень маленькое; на очень богатых и очень бедных. «Среднего класса» так и не получилось, бар закрыли, а потом и вовсе снесли.

КОНТРАПУНКТ ЧЕТВЕРТЫЙ: НАЦИОНАЛЬНОЕ

Национальное – самая мучительная для архитектора тема. С одной стороны, все дружно отрицают не только необходимость, но и возможность современной архитектуре быть национально ориентированной. Мир един, технологии смяли границы, национальность архитекторов не важна (только на Венецианской биеннале она проявляется – как у футболистов на чемпионатах мира). А те, кто пытается эту тему педалировать, выглядят смешно и наивно. Все вроде бы так. Но чем дальше, тем больше грустишь, созерцая всесокрушающее однообразие мира – везде Макдональдс, везде Zara, везде – Фостер. Русская архитектура мучается идентификацией особенно остро: конструктивизм растиражирован мировым модернизмом, «русский стиль» – вообще комедия, «сталинский ампир» уникален, но уж больно недобр, что ж остается-то? Разве что деревянное зодчество русского Севера.

ДЕРЕВО

Вроде бы в России все очень любят дерево, в один голос твердят о его теплоте, человечности, экологичности, не забывают о поле и ауре. Но когда дело доходит до архитектуры, заказчик тут же начинает экономить. Похоже, русскому человеку она просто не нужна. Тогда как в русской традиции архитектура дома не мыслилась без дерева, а деревянный дом не мыслился без архитектуры. Польза и красота соединялись в единый феномен, образцы которого, слава богу, до сих пор в изобилии украшают нашу страну. Возможно, проблема парадоксально заключается именно в силе традиции. В том, что дерево ассоциируется исключительно с историей, а значит – с уходящим укладом, с чем-то патриархальным и маргинальным. Нынешний же русский человек, в большинстве своем – человек советский, долго отлученный от возможности быть современным, и он этой возможностью еще не насытился. Кроме того, постсоветская эпоха, в которую формировался нынешний заказчик, это эпоха шальных денег, ощущения непрочности и временности. В этой ситуации особую значимость обретает надежность, прочность дома – а дерево в этом смысле все равно уступает кирпичу…

Глядя же на работы Кузьмина–Савинкина, ощущаешь, что работают они именно с этими проблемами. Ни один их деревянный объект не похож на привычные прототипы. А даже если и похож (как в усадьбе «В»), то с ним происходит нечто странное. Классический, казалось бы, сруб поднимается на высокие ножки (и не курьи, и не корбюзианские) и парит там себе, пока у его соседа, наоборот, крышу сносит, а заменяет ее «сруб», сплошь облицованный алюминием. В соседнем же здании (тоже вроде бы срубе) фронтон, занимающий полфасада, сплошь остеклен, а за ним рождается удивительное по чистоте и форме пространство, абсолютно непредставимое в деревянном доме. Завершает же парадоксальный образ спальня в главном доме, в которой деревянно все: пол, стены, скаты крыши, диван – только все это из фанеры, что сообщает пространству привкус юношеской беззаботности и свободы.

Три других знаковых деревянных объекта – еще дальше от привычного, это вообще абсолютные скульптуры. Клуб «Кокон» – фантастический дом в доме; пещера, вдруг ставшая объемом; расколотый орех с кривой скорлупой из шлифованной фанеры. А внутри этой скульптуры – другая: кокон уборной со сдвигающейся дверью и окошечком в ботанический сад... «Николино ухо» в Николо-Ленивце не менее богато смыслами: это и ухо деревни, навостренное в сторону татарской угрозы; и раковина-сцена, как в советском парке культуры; и ракушка, в которой шумит Угра... Все объекты фестиваля «Арх-Стояние-2006» апеллировали к глаголам простоты и покоя: лежать, сидеть, смотреть… А эта семиметровая раковина – слушать. Естественно – тишину. Наконец, «Взрыв» – совершенно иная семантика, демонстрация возможностей клееной древесины (ничуть не менее интересных, чем у кориана) и очередной мощный художественный образ: земной шар, рождающийся (причем непосредственно на наших глазах) из тектонических сдвигов фанерной Вселенной…

Выставка «Новое деревянное» (МУАР, 2009) была уже не просто про деревянную архитектуру, она и сама была деревом, более того – лесом. Частокол покосившихся столбиков и маленькие фотографии на них: дизайн аскетичен, но с пространством «Руины» (неотреставрированный флигель музея) сочетался отменно. Пространство, конечно, искушало, но мастера приняли верное решение: «Бороться с ним не будем. Все равно не переборем. Будем – поддаваться».

Столбики высоковаты: чтобы разглядеть, приходится тянуться. Но и это не просто так, а метафора высоких заборов, за которыми обычно такая архитектура живет. В поисках же этикетки каждый столбик надо обойти – хлопотно, зато кажется, будто это грибники бродят по лесу.

Ну а про то, что этикетки выглядят как черные головки спичек, Кузьмин философски сказал: «Это же лес, а из леса спички делают. И еще он горит. Так что месседж очевиден: берегите лес!».

КОНТРАПУНКТ ПЯТЫЙ: СВОБОДА

Завистник, конечно, скажет, что состоялись Кузьмин и Савинкин потому, что работали по большей части в жанре маленького (дизайн), временного (выставки), загородного (арт-объекты). Мы не пытались доказать, что все это тоже архитектура (это и так понятно), но увидели, что подлинную свободу архитектор в сегодняшней России обретает, лишь будучи художником.

ВОДА

Апофатическое описание – через знаковое отсутствие – логично завершает нашу историю.

Среди всех материалов, с которыми работают Кузьмин и Савинкин, внятно отсутствует один – стекло. Конечно, оно есть – как окна, как стены (и даже такие громадные, как в вилле D), как невесомая лесенка на звенящих струнахв клубе «Кокон». Но стекло не становится определяющим в их архитектуре. И это характерно для мастеров материального, внятного, вещественного. Но оно находит себе логичную замену – воду.

Именно на диалоге с водою строится самая роскошная феерия дуэта – серия плавучих дебаркадеров для Москвы-реки. Авангардный «Красный узел» и стильно понтовый «Карниз», уморительный «Рог изобилия» и трогательный «Амстердам/Венеция», минималистская «Диаграмма» и совершенно волшебная «Саламандра». Столь раскованная вариативность – не беспринципность, а мастерское приведение любой стилистики к функции и месту. Венчает же историю знаменитая «Рыба-Кит». Этот плавучий развлекательный комплекс из стекла и металла должен был встать около гостиницы «Украина». Но в московский центр его так и не пустили: испортят, сказали, исторические панорамы. В результате, совершив героический рейд, «Рыба» уплыла в Петербург. Вода дала ей свободу.