Контекст – это не бином Ньютона

• Текст:Евгения Бахтурова
  27 июня 2026
• Добавить в кабинетДобавлено в кабинет

– Среди ваших объектов заметно очень большое количество мостов, переходов, стоянок и другой инфраструктуры. Это для вас какой-то идеологический ход? Чем это обусловлено?

– Мне хотелось бы ответить, что это мой выбор, что я к этому стремился, но, конечно, все прекрасно понимают, что архитектор – очень зависимая профессия, что он выполняет заказы. И так получилось, что я в жизни занимался проектами, связанными с железной дорогой: объекты около МКАД, мост через Третье транспортное кольцо... Но, с другой стороны, вы совершенно правы, мосты –
это прекрасная тема. Когда на первом «Архстоянии» в Никола-Ленивце мы сами выбирали тему своего объекта, то почему-то выбрали мост... Мост – одно из самых поэтичных сооружений.

– С одной стороны, оно, конечно, поэтично, а с другой, заполняет то самое «серое» пространство между зданиями, вот этот, так называемый, контекст.

– Да, вы правы в том, что они зависают между красными линиями. А у этих объектов законы жизни совсем другие.

– А что это за законы жизни? «Другие», вы говорите...

– Все, что находится в красных линиях, строится на территориях, которые изначально отведены под строительство. Здания там полновластные хозяева и развиваются по веками устоявшейся парадигме: один участок – одна городская функция. Неважно, что это – застройка, дорожная сеть, озеленение – территория используется только один раз.

Совсем другие законы у объектов, зависающих вне красных линий. Они осваивают территории, которые уже имеют свою функцию, и им приходится уживаться с этим фактом. Это порождает новую типологию здания и новую тектонику. Зданиям приходится преодолевать пространства, наполненные иной функцией, в основном, транспортно-коммунальной, сохраняя при этом свою собственную функцию.

И это не только мосты и переходы, но и транспортно-пересадочные узлы, которыми мы тоже много занимаемся и которые очень плотно взаимодействуют с большими фрагментами города и городской инфраструктуры.

– По поводу взаимодействия, кстати – мне хотелось бы перевести эту тему в другую несколько плоскость. Как-то вы замечали, что для вас важна эмоциональная составляющая вашей архитектуры
и ответная реакция. Не смущают ли вас, во-первых, что объекты вроде мостов, переходов, платформ потребляются скорее неосознанно и неэмоционально, а во-вторых, что они часто становятся объектами городского вандализма. И качество архитектуры, наверное, не может повлиять ни на первое, ни на второе. Или может?

– Вы правы. Очень часто мы не воспринимаем окружающую среду как информационно-эмоциональный объект. Мы ее просто не замечаем. Именно поэтому так важно для меня создавать проекты, которые вызывают в человеке эмоциональную реакцию. Он включает свое внимание и, наконец, воспринимает архитектуру как реальность. И в этом смысле мосты – очень благодарный объект. Они для меня – идеальная романтическая конструкция.

– А тот факт, что вы пытаетесь вызвать эмоциональную отдачу, не усложняет вашу работу? Ведь проектирование в городе все равно не может ориентироваться на каждого человека притом, что эмоции – принадлежность именно индивидуальности.

– Очень усложняет. Вызвать реакцию – это значит удивить, что в наше время очень трудно. Причем удивить надо прежде всего себя. Когда я делаю проект, я не ориентируюсь на особенности восприятия мифического сред- него или не среднего горожанина – я ориентируюсь на себя. То, что у меня вызывает ту самую эмоциональную реакцию, то и делаю. А простые, испробованные решения не вдохновляют, хотя сдержанные, минималистические композиции мне делать проще.

– Я думаю, модернисты с вами не согласятся. Мы привыкли трактовать модернизм, минимализм или контекст как стандарт в архитектуре и относиться к постмодернистским выпадам как к революции... Но как «минималистские» модернисты, так и «сложные контекстные» постмодернисты отстаивают свою точку зрения с завидным упорством.

– Это одна из точек зрения и один из приемов.

Если контекст принимать за точку отсчета, то, действительно, многие решения принимаются, исходя из того, как объект вписывается или не вписывается в него. Тогда смелость проектного решения и его эмоциональность будут отсчитываться от контекста, вы правы. Но существуют и другие точки зрения на роль контекста.

А по поводу дебатов... Я считаю, это хорошо, что правда не одна, и каждая из точек зрения, имеет право на существование, просто нужно выбирать свою философию. Например, Майера я ни в коем случае не считаю простым, минималистским и скучным, как писал Вентури. Для меня Майер очень эмоционален, несмотря на то, что языком он пользуется чисто модернистским. Его лучшие работы производят огромное впечатление. Если вглядеться в работы Майера, то они очень сложные по масштабу, ритму и композиции. Многие работы постмодернистов, например Вентури, даже рядом не стоят с проектами Майера по сложности.

– А кто еще из знаковых фигур вам близок?

– Из великих – Ле Корбюзье, Кендзо Танге, Арата Исодзаки; из современников – Стивен Холл, Том Мэйн. Том Мэйн особенно.

– Все архитекторы, которых вы назвали, – говорящие, и есть такой печальный момент в русской архитектуре, что при существовании самой архитектуры в одной плоскости со словом архитекторы не говорят. Понятно, что основной способ самовыражения – это проектирование, но, по-вашему, нужно говорить об архитектуре? Или она должна все сказать за себя сама?

– Конечно, последнее желательно. Но нужно понимать, что архитектура – сложная, комплексная область нашего бытия. Кроме образной составляющей, которую тяжело описать словами, это еще и огромный пласт социальных, экономических, психологических, общекультурных знаний и отношений, которые совсем не визуальны, а, напротив, вербальны – о них можно и нужно говорить.

Когда архитекторы говорят, они не описывают свои проекты, а говорят именно о тех проблемах, которые они анализировали, о задачах, которые ставили перед собой, а это бывает очень интересно, Мы проектируем мир, поэтому лучшие архитекторы мира – это своебразные философы.

Надеюсь, заканчивается время легковесной архитектуры, а возрастает потребность в «умной» архитектуре, которая основана не на модных имиджах, а на серьезном анализе множества смежных с архитектурными проблем и процессов. Должен ли архитектор
об этом говорить? Если он задумывается об этом, если это составляет часть его жизни, то об этом интересно говорить и это интересно слушать.

– Архитектор должен об этом задумываться?

– Должен. Этим архитектор отличается от проектировщика. Проектировщик решает конкретную утилитарную задачу, а архитектор проектирует здание, исходя из своей модели идеального мироустройства, понимания того, как должен этот мир жить и существовать. И формирование этой идеальной модели невозможно без обширных знаний и глубоких размышлений над этими вопросами.

– У вас эта идеальная модель есть?

– Говорить это, может быть, слишком смело, но я уверен, что без позитивной идеальной модели невозможно сделать ни один проект. Я всегда должен доказать себе, что мой будущий проект соответствует какой-то очень важной составляющей этого мира. Что он пусть немного, но продвигает мир к этой идеальной модели.

– Это, я так понимаю, связано в большей степени с вашим проектом «Новой земли»?

– В какой-то степени, хотя невозможно одним проектом реализовать всю идеальную модель. Но это часть моего понимания будущего развития города.

– И если продолжать тему разговоров и обсуждений, то хочется вспомнить Рема Кулхааса – он как-то констатировал, что постмодернизм несет такое послание: Fuck Context. Этот самый контекст стал сегодня камнем преткновения: каждый архитектор считает необходимым о нем сказать, но при этом кардинально ничего положительно не меняется. Вы что об этом думаете? У меня даже возникло ощущение, что ваша «Новая земля» – это способ уйти от контекста, задать свой собственный контекст, новый, научно-фантастический даже какой-то...

– Одно из направлений архитектуры, действительно, подтверждает слова Кулхааса. Очень часто контекст полностью игнорировался. Высказывание было самоценно, чем оно ярче и экстравагантнее, тем лучше. Было, и всегда будет развиваться направление контекстуальной архитектуры. Оба они живы, оба сосуществуют.

И большинство архитекторов в своей работе варьирует отношения с контекстом, когда надо – поддерживает его, когда надо – высказывается по полной программе.

Что касается градостроительной концепции «Новая земля», для меня важно, что она развивается в тех деградированных, депрессивных зонах, где нет внятного культурного контекста. Одно из важнейших ограничений этого проекта в том, что он не развивается в исторических частях города, в уже сложившихся кварталах и существующих природных комплексах. Он осваивает только заброшенные участки, те самые серые зоны, откуда выводятся промзоны, транспортные предприятия или сносится ветхое жилье – только там, где нет культурного контекста. Это важно, потому я считаю, что в городе невозможно действовать революционными методами, как предлагал мой любимый Корбюзье. Градостроительство – это очень медленный процесс жизни и развития. Просто всегда надо понимать, по какой модели ты хочешь развиваться, и постепенно, но неуклонно по этому пути идти. К сожалению, наши существующие модели развития города устарели. «Новая Земля» предлагает новую парадигму – мультиплицирования городских функций в рамках одной городской территории. Что дает фантастические возможности по регенерации городской среды по всем направлениям. Чего стоит только одна возможность в разы увеличить в городе площадь природного комплекса за счет максимального озеленения искусственных платформ, причем не за счет уменьшения плотности города, а наоборот, увеличивая ее!

– «Новая земля» мне вообще представляется в определенном смысле квинтэссенцией вашей деятельности, к тому же она отражает, мне кажется, изменения, которые происходили внутри вас, внутри бюро. Вы начинали в эстетике «российского постмодернизма» – со сложными многочастными объемами, а затем переместились в сторону, на мой взгляд, биохайтека. Это был сознательный процесс или нет?

– Только не постмодернист! Начинал я скорее как «многословный» модернист. Это было. Вы уже говорили о методе восприятия архитектуры как текста. Так вот, те ранние работы, переусложненные по форме, можно представить как некий рассказ.

Но, к счастью, архитектура – это не только текст. И направление – биохайтек, как вы его назвали – это совсем не текст. Скорее мелодия, чем высказывание. Текст воспринимается последовательно, а образная мелодия формы воздействует сразу и на чувственном уровне, провоцируя сильную эмоциональную реакцию.

– Мне кажется, последние пару лет
мы находимся внутри процесса каких-то очень серьезных изменений – экологические и «зеленые» темы стали широко освещаться. У вас в последние годы произошел какой-то переворот в сознании?

– Нет. О перевороте речи нет. Мы же не вчера пришли в профессию. Я считаю, что наше понимание этой проблемы сопоставимо с мировой тенденцией. Может быть, даже в чем-то опережаем. Но у меня есть свое отношение к «зеленому» тренду. С одной стороны, в этом есть доля модного пиара, но, с другой стороны, есть ответ на запрос общества, обратившего свое внимание на природу, причем в широком смысле. Не случайно
в архитектуре появляется такое большое количество хаотических, аффинных, природоподобных структур. Причем не просто бионических, чья форма основана на внешнем сходстве с природными объектами, а именно структур, развивающихся подобно биологическим системам. Человеческий глаз просит и хочет воспринимать не простые геометрические легко считываемые формы, а ищет более сложные, нелинейные закономерности. Есть запрос на модель мира – не потребительскую модель управления природой, а на модель гармонического сосуществования с ней.

Все это понятно. Но меня не покидает ощущение, что, увлекаясь модными «зелеными» энергосберегающими технологиями, мы упускаем реальную возможность воссоздать огромные фрагменты настоящей природы в городе. Надо только поменять существующий подход в освоении депрессивных территорий города. Именно это для меня настоящая «зеленая» архитектура, а не жалкое озеленение крыш. Идет подмена экологии экологичностью. При этом в Москве неуклонно сокращается количество зелени.

Мы сравнили генеральные планы 1934 года и 2002 года – природный комплекс сократился в разы и будет уменьшаться дальше, невзирая ни на какие запреты. И вместо того чтобы бесконечно утеплять уже теплые дома, нужно формировать такую градостроительную политику, которая бы не имитировала защиту природы, а воссоздавала новые природные ландшафты в городе.

– Объекты в вашем портфолио очень разнообразны типологически. Чем вызвано это разнообразие? И есть ли предпочтения среди всего этого?

– Конечно, во многом это случайно. Мы делали то, что заказывали. При этом есть темы, которые для меня очень интересны, – жилье, градостроительство. Некоторые мы развиваем сами без конкретных заказов.

Разнообразие заказов – это, безусловно, хорошо, поскольку ты познаешь мир на разных масштабных уровнях, начиная от интерьера и заканчивая городом – во всем находятся и какие-то-аналогии, и общие закономерности. Это как макрокосм и микрокосм.

– Мне еще при этом импонирует, что, занимаясь крупными городскими и даже градостроительными объектами, вы в то же самое время хронологически участвуете в каких-то фестивалях деревянной архитектуры или арт-объектов.

– Да, это очень увлекательная часть нашей архитектурной жизни и, даже страшно сказать, творчества, потому что до сих пор для меня Полумост в Никола-Ленивце – это часть души и даже в, какой-то мере, творческое кредо. И мы очень благодарны организаторам таких фестивалей за возможность свободно высказываться.

– У вас к тому же еще большая мастерская – не самая крупная, но тем не менее. Мне интересно, как у вас происходит творческий процесс. Основная идея всегда исходит от вас?

– В основном, да. Но бывают случаи, когда то ли тема не зацепила или заказчику не нравится основная идея. Тогда мы с удовольствием проводим мозговой штурм или миниконкурс. Это бывает очень полезно. Кстати, когда мы участвовали в «Архстоянии», у нас в бюро был внутренний конкурс. Все предложили эскизы, я их отрисовал «одной рукой», чтоб никто не догадался, кто автор. Потом было обсуждение и жесткий отбор. В финал честно вышли три варианта, из которых организаторы фестиваля выбрали мой вариант – Полумост, который потом мы все вместе построили своими руками!

А вот в другой раз, для объекта на Алтае, когда проводили такой же конкурс, моя идея не прошла – мы выбрали другой вариант. Но вскоре выяснилось, что похожая идея уже участвует в фестивале, и нам пришлось срочно все переделывать. Уже без конкурса, мозговым штурмом мы вместе придумали новую идею, которую построили сами за 5 дней. «ДушАлтая» нам тоже очень нравится. В бюро много талантливых молодежи, и я этим очень горжусь.

– Насколько мне известно, вы еще работали с британскими инженерами...

– Да, это было, но уже довольно давно, когда мы только начинали проектировать «Дом-крыло». Это британская инженерная компания, которая начинала вместе с ARUP, а потом отделилась. Они делали Фостеру перекрытие над британским музеем. Мы с ними довольно плотно работали, ездили к ним
в Англию, они сюда приезжали, делали совместную концепцию. Мы многому от них научились. Жаль, что тот проект не был реализован.

– Получается, что сегодня вы и сами уже стали «заезжими знаменитостями» – много проектируете в регионах. Есть там отношение к вам как «московским звездам»? Есть ли какие-то кардинальные отличия в вашем собственном подходе (как я себе представляю, вам там, например, не так хорошо удается отследить тот самый контекст)?

– Я, честно говоря, «заезжей знаменитостью» себя не ощущаю. Хотелось бы, чтобы к нам относились просто, как к профессионалам. С другой стороны, я с большим уважением отношусь к таким заказам, потому что свою проектную деятельность начинал именно с работы в регионах.

Мы сделали несколько проектов в Сыктывкаре и построили их. До сих пор благодарен главному архитектору Сыктывкара А. Рачковскому за то, что поверил в молодых ребят. С тех пор у меня сложилось прекрасное отношение к этим людям – удивительно открытым и доброжелательным. Работать с ними было одно удовольствие – и в профессиональном, и в человеческом плане. Главное отличие от московского опыта – это взаимное уважение. Московские заказчики в своем большинстве теряют это уважение, а это сказывается, в том числе, и на качестве работы. Для меня эмоциональная составляющая отношений очень важна, и если я чувствую потребительское отношение к себе, то работа дается очень тяжело. Поэтому от региональных работ никогда не отказываюсь и, наоборот, жалею, что мало работаем напрямую. Многое делается через московских посредников, и многие проекты так и не реализованы. Как, например, астраханский проект, который мне нравится до сих пор. Зато там, где заинтересованы местные заказчики, часто удается реализовать проекты, как это было в Пятигорске или Санкт- Петербурге, за что я им очень благодарен.

– Вы сталкиваетесь с какими-нибудь трудностями вхождения в местный средовой контекст?

– Что касается трудностей вхождения в контекст, то я не сторонник такого преувеличенного пиетета к этой проблеме. Это не бином Ньютона, это та среда, в которой мы живем, и она обладает некими визуальными характеристиками, которые мы считываем опять же визуально. Поэтому погружаться туда на протяжении, скажем, полугода, я не вижу смысла.

Мне ближе японский способ «градостроительного анализа» – когда мастер приходил и сутки сидел на месте будущего дома. С другой стороны, есть культурный контекст – это вещь более сложная, и на это время тратить надо.

Но это связано уже не с градостроительной ситуацией, а скорее, с городом, регионом, религией, национальностью и т. д. Здесь мы опять выходим на то, что архитектура встраивается не столько в город, сколько в целый мир.

– Какой-то опыт из смежных сфер может быть полезен в архитектуре сегодня?

– Архитектура постоянно подпитывается идеями из всех сфер человеческой деятельности – в этом состоит залог ее развития. Архитектура – это зеркало развития общества, то, что интересно обществу, увлекает людей, это и будет находить отражение в архитектуре.

– А вы мечтаете что-нибудь спроектировать? Как-то один из архитекторов сказал, что каждый архитектор мечтает спроектировать музей...

– Музей, конечно, хорошо. Но хочется сделать проект современного стадиона.