Любить нельзя снести

• Текст:Дарья Меркурьева
  6 января 2026
• Добавить в кабинетДобавлено в кабинет

Как вы пришли к тому, что полюбили эту эксцентричную архитектуру? Все-таки долгое время вас учили ненавидеть ее.

Даниил: Не то чтобы ненавидеть, но да, нам говорили, что мы выпустимся и будем способны на лучшее. По крайней мере, в моем архитектурном вузе была такая концепция. Хотя преподавали нам ровесники тех самых авторов архитектуры 1990-х годов, но, видимо, с чувством вкуса у них было лучше, чем у их коллег-практиков. А потом я пошел в аспирантуру, где нужно было выбрать тему для исследования, ей и стал капром. Так началась наша история.

Гавриил: Честно говоря, я по-настоящему полюбил капром, когда мы уже начали заниматься проектом. Я обучался в другом вузе, и меня не учили архитектуру ненавидеть, скорее наоборот: показывали эмоционально приятные референсы, хорошую архитектуру во всех пониманиях, и чаще — средовую. Мне довольно рано пришлось столкнуться с социальной теорией урбанистики, городской теорией, которая провозглашала интерес к тем, кто пользуется архитектурой, а не к тем, кто ее проектирует и обозревает в красивых журналах. Моя любовь к капрому пришла через любовь к людям. Ну и, наверное, это еще своего рода личный протест, потому что довольно рано мне начало казаться, что в тейках Варламова* «плохой» и «хороший» город что-то не так, они меня как-то бесили.

Александр: Моя любовь к капрому прошла много стадий. Сначала я искренне не понимал, почему такой огромный пласт архитектуры, если брать только Россию, игнорируют, либо презирают и даже предлагают снести. Мне было просто прикольно рассказывать именно об этой архитектуре, быть одним из первых, кто начал говорить о капроме не просто в положительном ключе, а в научном и культурологическом. Я не сразу его полюбил, но он однозначно стал казаться мне интересным, разнообразным. Для меня было открытием, что у капрома также есть ответвления. В Литве, например, как рассказал мне мой местный знакомый, есть свой термин — «капиталистическое барокко», и его даже использовали в научных статьях. Сейчас я могу сказать, что действительно полюбил эту архитектуру. Я считаю, что это было безумно интересное время. С точки зрения разнообразия, архитектурное время сейчас менее интересное, и это касается не только России.

Долгое время капром описывали как дикий китч, безвкусицу, сочетание несочетаемого. Лишь недавно отношение к нему смягчилось. Можно ли сказать, что капром — олицетворение фразы «Так ужасно, что даже хорошо»?

Даниил: Это Саша раньше так выражался, пусть он и прокомментирует.

Александр: Ну, я чего только не говорил, чтобы привлечь внимание. В начале нашего пути я даже писал манифест капрома! Но сейчас я бы так не сказал, наверное. Сейчас я веду себя менее провокативно. Но если под словом «ужасно» подразумевать фьюжн, сочетание несочетаемого и протест против рационального, то есть модернизма (потому что капром — это постмодернизм), то соглашусь: чем хуже, тем лучше. Но капром очень красивый, и я не могу называть его плохим.

Журналист Иван Козлов написал интересную рецензию. Наверняка, вы ее читали. Процитирую одно предложение: «Творцы, которых дьявол поцеловал в темечко, уникальны тем, что ты можешь десятилетиями ходить мимо созданных ими домов и скульптур, каждый раз думать "Господи, ну и говно", — и тебе не надоест». Меня это предложение натолкнуло на мысль: может, в этом и есть особенность капрома, и вовсе не нужно стараться его полюбить?

Гавриил: В том-то и дело, что, мне кажется, надо понимать, от имени кого мы говорим, кто этот человек, который смотрит. Потому что, с моей точки зрения, у большинства людей, не обладающих архитектурным образованием, капром таких эмоций не вызывает. Мне очень нравятся слова «любопытство» и «интересность». Если что-то вызывает сильную эмоцию, это значит, что оно интересное. Можно, конечно, от этого бежать и прятаться. Но как нас учит современная психотерапия, нужно, наоборот, идти к тому, что тебя триггерит. Для меня любопытство и интерес к окружающему является очень важным фактором, потому что, когда ты начинаешь понимать, какие невероятные стечения исторических, политических, социальных и культурных обстоятельств за этим стоят, у тебя просто захватывает дух, и ты уже не можешь не любить это как артефакт истории культуры.

Даниил: Мне кажется, Бог поцеловал в темечко Ивана Козлова. Он, видимо, обладает таким вкусом, что может ходить мимо какого-то здания всю жизнь и не уставать повторять одно и то же. Я лично таким талантом не обладаю. У меня вообще в жизни — и до получения архитектурного образования, и после — не было таких зданий, которые бы мне глаза мозолили. Поэтому мне сложно представить, что конкретно он имеет в виду. Честно говоря, я очень редко встречаю тех, кто считает, что есть настолько безобразные здания, что пока их не снесут, справедливость не восторжествует. Это, скорее всего, либо архитекторы с очень тонким чувством прекрасного, либо люди, которые придерживаются принципов условно хорошей, шаблонной архитектуры.

Александр: В отличие от Дани, я раньше находил многие здания капрома не очень красивыми. Действительно, у меня было другое отношение к нему. Но за семь лет многое поменялось. Сейчас, проезжая по районам Риги, которые начали строиться перед экономическим кризисом 2007 года, я смотрю на эти дома-коробки, на модный метамодернизм, и мне скучно, я думаю: «Ну и говно». Нет никаких изгибов, все нормативно. Это та архитектура, которая раньше мне бы понравилась, но сейчас мне от нее скучновато. А от капрома мне весело.

Недавно Даниил стал гостем подкаста «Надо больше хорошего». Вместе с ведущими Вы говорили о том, что здания капрома начали «успокаивать». При этом в интернете все чаще стали появляться ролики зумеров — главных законодателей моды сегодня, — где они рассказывают, что устали от минимализма, вспоминают нулевые и глянцевый евроремонт, о котором Вы рассказывали в одной из глав книги. Что в итоге ждет эпоху капрома в будущем?

Даниил: Я думаю, мы будем брать понемногу от каждой эпохи: в какой-то период — больше капромантической веселухи, в другой — возвращаться к спокойствию и лаконичности, как сейчас. Капром, вероятно, будет существовать как один из жанров веселой архитектуры, напоминая нам, что можно строить без серьезных щей, по-детски, иронично и шутя.

Гавриил: Мне кажется, капром не только про веселуху все-таки. То, что нам сейчас кажется веселым, изначально строилось с серьезными намерениями. Как по мне, главное, что характеризует капром, — это переходность, когда одна система ценностей рухнула, а другая еще не успела сформироваться. Сейчас мы живем в период, когда сложился канон скандинавского минимализма и неомодернизма. А капром — как раз то время, из которого этот канон и вызрел. Но пока он не вызрел, было буйство разнообразия, стилистическая игра, насмешка. Это было возможно даже не потому, что люди хотели панковать (легко быть панком, когда нет правил), а потому, что правила и нормы тогда были не до конца сформированы. Сейчас мы наблюдаем усталость от этого сложившегося канона, и его смена точно произойдет. Было бы хорошо, если бы не вследствие больших потрясений, как в 1990-х, хотя, может, наоборот — тут уж как кому больше нравится. Я слабо верю, что у нас сложится единый канон на все времена, верю, скорее, в то, что будет очередной переходный момент в архитектуре, как в 1990-е или даже 1920-е годы.

Александр: Я лично вижу мир очень просто. У меня в голове маятник, который качается то в сторону утилитарности и модернизма, то в сторону постмодернизма, когда людям хочется повеселее жить. Мне кажется, это было во все времена: то хочется строить по общепринятым правилам и идти в сторону упорядоченного модернизма, то, наоборот, не иметь никаких канонов. Я не думаю, что капром — это переходное время в архитектуре, это, скорее, одна из сторон, куда приходит маятник. Поэтому новая эпоха, конечно, будет; архитекторам захочется легкости, они начнут строить в стиле постмодернизма, но это будет не капром.

В книге вы писали про фасады городских зданий, евроремонт. А каким был загородный капром? Какие у него отличительные черты?

Гавриил: Когда мы уже написали «Круги капрома», я нашел книгу «Постсоветские трансформации в азиатской части России» Кэролайн Хамфри — британского антрополога и социалиста. В нулевые она была в России и посвятила свое исследование нашей архитектуре, отдельную главу отвела как раз коттеджам. Она рассматривала их как культурное выражение стремлений нового русского человека, только разбогатевшего. Загородный дом был символом статуса, жизнь с таким статусом имела свои особенности, о которых автор и написала. В целом, в загородной архитектуре сохраняются те же самые тенденции, которые есть в так называемой большой архитектуре — культура индивидуализма и самовыражения, подражание особнякам, дворянским поместьям, западноевропейским замкам, либо хай-тек и так далее. Если в городе мы видим огромное разнообразие, то в пригороде это нужно умножить на количество индивидуумов, которые там живут.

Александр: Да, если брать сельскую местность, то, конечно, это место, где можно проявить себя. Но единственное, что я не могу понять, — почему в Латвии загородная архитектура менее интересная и разнообразная, она гораздо спокойнее, нежели в России. Казалось бы, Латвия тоже относится к постсоветскому пространству и в принципе очень близка к нам по менталитету. Но если в Ленинградской области мы можем встретить огромное количество странных домов-самостроев, перечислять которые можно долго, то в Латвии такого, к сожалению, нет. И ответа на этот вопрос я пока так и не нашел. Может, это близость к скандинавскому модернизму? Потому что в Казахстане, который тоже является постсоветским пространством, мне кажется, как и в России, много народной архитектуры.

Гавриил: А ты читал мою статью, Саша?

Александр: Твою статью я не читал. Ты там об этом рассказываешь?

Гавриил: Ну, не про Латвию конкретно.

Даниил: Может, потому что Ригу в принципе сложно сравнивать с Петербургом, хотя бы даже по населению? Проще сравнить с каким-нибудь Петрозаводском и по ландшафту, и по количеству горожан. Наверное, там просто меньше обеспеченных людей, которые могут себе позволить какую-то роскошь, либо, наоборот, меньше хитрожопых, которые из старых усадеб могут построить себе дом. Эффект масштаба.

Александр: На самом деле таких домов очень много под Ригой, взять ту же Юрмалу, например. Но нужно понимать, что там далеко не только латвийцы живут. В Юрмале очень много русских и примеров архитектуры русского капрома, соответственно, тоже. Но это остается исключением, потому что если рассматривать районы латвийцев, то там вы увидите чистый модернизм.

Гавриил: Я расскажу немного про свою статью, которую уже упомянул. В ней я написал о деколониальной силе капиталистического романтизма и ввел такое понятие как «символический режим», пытаясь ответить на вопрос, «почему капром в разных регионах так отличается». На самом деле даже в рамках одного региона он может быть разным. Идеологическая пустота, которая появилась внутри постсоветского общества, в действительности появилась не у всех. Если петербуржцы могли одновременно восстанавливать Россию, которую они потеряли, и мечтать о единстве с Западом, то национальным окраинам, таким как Латвия, мне кажется, было проще, поскольку у них был более понятный референс, понятный путь, условно говоря, национальный режим, когда страна восстанавливала свою независимость на постколониальной волне, в том числе и символическую, через создание образа национальной архитектуры. Насколько я представляю себе латвийские постройки, часто они напоминают скандинавскую архитектуру или довоенную латвийскую — тот самый короткий период независимости — с их высокими щипцами крыш и так далее.

Александр: Мы не будем сейчас в это углубляться, но я хочу сказать, что щипцы в латвийской архитектуре — это 1980-е годы, в 1990-е такого уже не строили.

Гавриил: Это интересно. Мне кажется, элита разных сортов просто имела общий вектор мышления, как и в некоторых регионах России. Где-то, наоборот, был чистый плюрализм, например, по экономическим причинам, о чем говорит Даня. В таком случае гомогенность архитектуры достигается благодаря общему идеологическому или финансовому вектору. Условно, был комбинат, где все все заказывали как в советское время, так и в постсоветское.

Книга «Круги капрома» получилась довольно хулиганской: яркий дизайн, аналогия с дантовскими кругами ада, ироничные термины. Оправдались ли ожидания по поводу ее выхода? Какие отзывы вы чаще всего получаете?

Даниил: Мои ожидания однозначно оправдались. Сроки, конечно, подвели немного: ожидали, что закончим гораздо раньше. Спустя три года работы уже многое нужно было актуализировать… А если говорить про отзывы, то книга попала в несколько рейтингов абсолютно без нашего вмешательства, из последнего могу назвать, например, подборку от архитектурного бюро «Новая земля», что значит как минимум модераторам подборок книга наша понравилась. Ну и, насколько я знаю, тираж практически раскуплен, и читателям, несмотря на цену книги, захотелось ее купить.

Александр: Мне тоже приходят хорошие отзывы, люди хвалят. Так что мы хорошо поработали! Мне все нравится, кроме обложки. Надо было ее все-таки сделать не белой, а розовой или леопардовой.

Даниил: А чего ты свои правки не предложил, Саш?

Александр: Ну, не знаю.

Гавриил: Я начну с плохого. Единственное небольшое разочарование — книга очень хрупкая, маркая, как будто она должна просто стоять на полочке, а ветер ее обдувать. Может, конечно, в этом есть тонкое сходство с капромом, который тоже очень быстро и плохо стареет.

Александр: Протестую! Капром не стареет.

Гавриил: Хорошо. Вообще, для меня было шоком, насколько быстро разошлись мои авторские экземпляры. Мне пришлось даже свой последний отдать, настолько людям было интересно ее прочитать. А отзывы, которые я лично получал, всегда содержали восхищенные реплики в сторону нашего замечательного художника. Абсолютно все в восторге от комикса, который изначально таковым даже не задумывался.

Что еще планируете? Чего нам от вас ждать?

Даниил: Нобелевскую премию по литературе получить хотим.

Гавриил: И мира заодно!

Даниил: Подожди, Гавриил, нас трое, а премии две, нужно еще одну! А так, конечно, хотелось бы еще одну книгу. Она будет совсем противоположной по задумке и масштабу «Кругам капрома». Если в этой книге мы попытались охватить и описать максимально общие свойства архитектуры постсоветского периода, то в новой книге материал будет очень конкретным, предметным, на примере одного здания. Также, если говорить о каких-то личных планах, то я готовлю экскурсию по московскому капрому. Для меня этот формат в новинку. Да, мы водили экскурсии по Питеру, но это были, скорее, прогулки с нашими подписчиками и друзьями. В Москве будет иначе, и в организации экскурсии мне сейчас оказывает огромную поддержку Музей Москвы — уважаемая культурная институция, — поэтому я надеюсь, что получится интересно. А чтобы после проведения экскурсии материал зря не пропадал, по ее мотивам я пишу статью.

Гавриил: У нас остались еще неопубликованные маршруты по петербургскому капрому, так что, может быть, будет второй тираж. Кто знает?

Даниил: Да, это правда.

Гавриил: Я недавно защитил магистерскую диссертацию по теме проекта Абрамовича на Чукотке, который в нашей замечательной книге тоже упоминается. Хочется превратить эту работу в отдельную книгу, а не оставлять просто так, потому что тема на самом деле интересная. В ней рассматривается период становления того, что сейчас мы называем хипстерским урбанизмом, который, по сути, пришел на смену капрому, и проект Романа Аркадьевича Абрамовича был абсолютно уникальным на карте капрома. В будущем, может, и научные статьи выйдут на эту тему.

Александр: У нас есть проблема небольшая: когда мы начали говорить про капром, нам это безумно нравилось, а людям это было, наоборот, не особо интересно. Сейчас мы попали в такую ситуацию, когда у нас на капром уже, пардон, не стоит, а людям внезапно захотелось про этот капром узнать побольше. Мы как будто затухли немного, потому что занимаемся этим уже порядка семи лет. Но лично я, переехав в Латвию, активно начал водить экскурсии и хожу в гости к остаткам русскоязычного телевидения, рассказываю про капром. Вообще, когда мы только начинали, мы не хотели распространять этот термин за пределы России, чтобы не быть колониалистами, но потом я как-то передумал — Латвия тоже постсоветское пространство, процессы в архитектуре очень похожи, да и латышам этот термин пришелся по душе, и они его начали употреблять. Так что сейчас о капроме я больше рассказываю в Латвии.

_{* Имеется в виду И. А. Варламов — внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов; внесен в перечень террористов и экстремистов Росфинмониторинга.}

Обложка: Павел Фроленок

• Фото:Дима Четыре, Вадим Мартыненко, Ксения Инверс, архитектурное бюро Hi!arch, Музейный центр «Наследие Чукотки», открытые источники