Форма – конечный вид нашей деятельности

• Текст:Евгения Бахтурова
  5 сентября 2026
• Добавить в кабинетДобавлено в кабинет

– Задавать вам вопросы – достаточно непростое занятие, потому что вы более ранними своими текстами, интервью своеобразно себя обезопасили. Вы говорили, что контекст вам не интересен, технология вам не интересна, социальная ответственность тоже не интересна. А интересна только форма.

– Я, конечно, интересничал. На самом деле мне все интересно, поскольку всем приходится заниматься так или иначе, но форма – конечный вид нашей деятельности, это правда.

– При этом я заметила по предыдущим интервью и текстам, вас часто сравнивают с модернистами, структуралистами… и все время пытаются вас записать куда-то, к кому-то приписать. Вы к этому как относитесь?

– Я к этому отношусь абсолютно-абсолютно равнодушно, потому что на самом деле я не пытаюсь, никогда не пытался идентифицироваться с какой-то структурой.

В любом случае я где-то в современной архитектуре, а уж как это квалифицировать – мне трудно судить, потому что меняется архитектура, и мы меняемся вместе с ней. Сегодня мы структуралисты, завтра – конструктивисты, и так далее.

– Кстати, по поводу структурализма, конструктивизма и прочих «-измов»: мне показалось, что за те четыре года, которые прошли с момента первой вашей монографии, у вас произошли какие-то изменения в пластическом языке. На мой взгляд, в той первой монографии в основном представлены прямоугольные здания, за которые вас, собственно, и окрестили структуралистом. А в этой книге, я  заметила, появилось гораздо больше криволинейных зданий – с криволинейностью разного толка: собственно кривые линии и выступы, срезанные углы, добавляющие силуэту экспрессивности – как, например, в доме на Сретенке. Возникло ощущение, что, может быть, вам надоело оперировать прямыми углами и началась какая-то игра постмодернистского толка.

– Нет, вряд ли это игра постмодернистского толка, потому что такая игра предполагает несколько иной базис. Я думаю, что внутри, в моем подсознании, ничего не изменилось, потому что я как-то говорил и никогда этого особенно не скрывал: когда я рисую руками, почему-то всегда рисуются красивые или не очень красивые, но, тем не менее, кривые упругие линии. Потом – то ли испугавшись в силу эмоциональности, то ли еще чего-то – все это я постепенно трансформирую во что-то прямолинейное. У нас в последнее время произошло, если вы это заметили, какое-то приятное мне освобождение от некой скованности.

– Это связано как-то с общей ситуацией в архитектуре, с ощущением, что стало свободнее?

– Не думаю, но, может быть, в какой-то момент желание совпадает с ситуацией – заказчик подсказывает и намекает, что он от тебя ждет не сверхпростых решений. Например, ситуация с упоминавшимся уже домом в Большом Сухаревском: в этом случае абсолютно очевидно, что ситуация предполагает определенную скульптурность объекта – поэтому присутствуют относительно свободные формы. Так что, думаю, никакой специальной осмысленности в этом процессе нет, и что изменение произошло, я не вижу.

– Вы свою архитектурную жизнь рассматриваете как процесс непрерывный, или в ней есть какие-то этапы?

– Честно говоря, я не задумывался на эту тему. Есть временные этапы просто жизненного пути – что и когда со мной происходило. А архитектурные этапы… нет, наверное, нет.

Не знаю, как-то так получилось – может, это прозвучит как похвальба, а может, наоборот, стоит посокрушаться относительно собственной однообразности – что я шел по одной линии. Конечно, я меняюсь, и архитектура меняется, потому что жизнь меняется, – но эти изменения не артикулированы, между ними нет явной границы.

– Возвращаясь к теме существования в пространстве архитектуры: вы говорили о том, что контекст – не главное, но при этом вы делаете мастер-планы, проектируете целые поселки. И ведь это, по сути своей, является созданием контекста. В таком случае, получается, что архитектура становится инструментом для изменения жизни?

– Конечно, контекст имеет значение, конечно, всегда оглядываешься, смотришь по сторонам – без этого никак нельзя. Я просто старался подчеркнуть, что ни в коем случае нельзя быть рабом контекста, потому что контекст, как правило, очень богат, и в нем можно затеряться. В нашей стране невероятно богатый природный контекст, и в каждом городе есть что-то уникальное, есть что-то невероятное – совершенно потрясающее место или несколько мест, но отнюдь не все – о таких местах нужно заботиться. Если вы интеллигентный человек, то нужно вести себя корректно.

– Вы говорили как-то, что житель большого города должен жить в большом городе и плохо переносит попадание в маленькие поселки, пригороды. Любопытное суждение. А в своих мастер-планах вы это учитываете?

– Когда мы делаем мастер-план какого-то сравнительно небольшого поселка, городского поселения, естественно, мы ориентируемся в этих работах на вполне конкретного потребителя и на вполне конкретную модель-пожелание, которую для нас сформулировал заказчик. То есть мы, например, делаем поселение городского типа, но малоэтажное, предполагая, что это поселение не будет универсальным, оно не рассчитано на то, что здесь смогут жить и любители урбанизма, и любители сельской жизни. Это будет вполне конкретный социум, который хочет иметь городские условия, городские удобства, но при этом он хочет быть поближе к земле, поближе к природе, видеть голубое небо в широких обширных дворах, а не через щели дворов-колодцев – это одна история, так скажем, один из многих возможных укладов, одна из многих моделей жизни. Есть другая модель жизни – есть люди, которые не мыслят своей жизни без города, без его мощной энергетики, для них кайф жить на 30-м этаже в гигантском доме, в гигантской структуре, в центре здоровенного мегаполиса – на эту тему тоже неплохо порассуждать.

Кстати, вот «Аэробус». В этом доме мы массу задач решали и массу концепций и рассуждений отыгрывали: о мизантропе, о мегаполисе, о праве человека на выбор разных жизненных моделей, жизненного уклада, о том, что коллективное проживание неизбежно, и с этим надо смириться, о том, что может быть хорошего и плохого в проживании в большой мегаструктуре. Структуру можно представить как вместилище множества жилых ячеек – хорошо это или плохо? Надо бороться с этим или нет? Такая структура – одна из моделей проживания.

Вопрос: выбираем ли и предлагаем ли мы сами такую модель? Ответ: нет, не предлагаем. Если перед нами стоит задача построить относительно малоэтажное жилье, мы можем что-то подсказать, но заказчик определяет с помощью всевозможных маркетинговых исследований, что он хочет продавать и что он хочет получить в этом месте. Тогда уже мы моделируем среду архитектурными средствами, чтобы она максимально благоприятно соответствовала тому жизненному укладу, который может создаться именно в этом образовании.

– В связи с пористостью, с ячейками я вспоминаю не структуралистов, а Стивена Холла, проектирующего структурами, которые не просто соединяются, а которые образуют новые качества пространства, то есть это не механическое наложение, а своего рода диффузия пространства. Вы, в свою очередь, тоже говорили о том, что есть несколько сеток, каждая из которых решает определенную задачу, имеет определенную функцию. Вы их накладываете друг на друга, и к чему приводит это наложение у вас?

– Эта методология – один из возможных способов быстро и точно получить приемлемый продукт. Приемлемый с точки зрения конструкции, с точки зрения функции, с точки зрения эстетики. Но чаще всего этот продукт получается несколько скучным, поэтому нужно вносить какое-то движение. Иногда есть озарение, инсайт, но бывает и так, что ситуация никаких движений не подсказывает, тогда можно просто что-то выдумать. Я уверен, некоторые архитекторы так и поступают, и я не вижу здесь ничего нечестного, здание – искусственная, синтетическая вещь. Взять работы того же Стивена Холла: когда в структурном каркасе находятся вдруг пещеристые пространства – это игра, это работа художника, создание сценографии. Я, конечно, не скажу, что я такой тонкий и точный знаток Стивена Холла, но я понимаю его так, и мне это очень-очень нравится.

– Вы сейчас сказали, что есть определенная структура, которая чаще всего появляется из набора формальных опытов. Значит ли это, что потенциально любая форма может содержать любую функцию?

– Функционалист начала 20-го века вам бы сказал: «Ну, конечно, форма должна следовать содержанию». Мы, слава Богу, раскрепостились, и поэтому это соответствие определяет каждый архитектор по-своему. Я каждый раз к такого рода переживанию прихожу по-разному. Конечно, думаю на эту тему, это обычные действия любого архитектора – думать о соответствии формы и содержания. Есть еще вариант, что форма может содержать последовательно несколько функций, поскольку форма в последнее время в архитектуре соотносима с универсальной оболочкой: все становится универсально. Сплошное остекление фасада по всей плоскости предполагает офисное помещение, но позволяет переделать здание – возможно, и под гостиницу, и под жилье. Это вполне возможно, но лучше, конечно, сразу находить точную форму.

– Михаил Хазанов сказал как-то, что он строит здания не на века, что максимальный срок службы здания – 150 лет, потом оно, видимо, сносится или перепрофилируется. Каждая форма, наверное, адекватна функции, которая существует сейчас, а дальше сложно сказать. Возможно ли сразу закладывать в форму вариации использования?

– Здесь мы схожи, я тоже когда-то высказывал такую точку зрения и придерживаюсь этой мысли и сейчас. Современные здания рассчитаны на определенный срок службы, мы не строим, как раньше строили, на века. Не потому, что мы делаем плохую архитектуру или неправильную. Как раз эта архитектура парадоксальным образом устойчива в развитии.

На самом деле неустойчивая во времени форма вполне соответствует принципу устойчивого развития: форма выполнила свою функцию, прекрасно окупилась, в течение 50 лет ее использовали. После этого с ней можно делать все, что угодно: сломать и сжечь – превратить одну энергию в другую, либо вообще ее съесть, перемолоть и пустить на удобрение. Прекрасное устойчивое использование. 

Если через сто лет эстетическая парадигма того времени скажет, что какое-то конкретное здание нужно сохранить, то наши потомки найдут способ укрепить постройку. Взять наши конструктивистские дома, которые строились из плохих материалов и которые мы так стремимся теперь сохранять. Во Франции вообще была жуткая история, когда в начале 60-х чуть было не снесли по решению муниципалитета «Виллу Савой» Ле Корбюзье, не думая о том, что это шедевр. Общественность возмутилась, и здание было сохранено несмотря на то, что в 20-е годы было сделано из ерунды.

– За последние два года у вас происходил шквал событий. В МАФе вы участвовали, в Венецианской биеннале – участвовали, получили звание «Архитектор года», и выставку на «АрхМоскве» сделали, книгу выпустили, и мне кажется, что ваш следующий шаг должен быть еще каким-то более глобальным – скажем, в космос полететь?

– Нет, честное слово, нет ничего такого в планах, просто, наверное, так совпало. Я заметил, что чудовищно устал от большого количества событий.

– Хочется спросить вас об участии в Венецианской биеннале в прошлом году. Тема возрождения малых городов при помощи новой архитектуры – это тоже одновременно работа с существующим контекстом и создание нового, поскольку уже сложившийся там – не вполне пригоден для появления современной архитектуры.

– С одной стороны, действительно, здесь была важна работа с контекстом, я очень уважительно к нему отнесся. Но при этом задача, которую поставил куратор Сергей Чобан перед всеми участниками этой концепции, – создать в старом контексте новое качество. В эскизных решениях я даже эту тему назвал «старое и новое» – это основная пара, которая провоцирует действие, аккумулирует какой-то новый заряд.

– Это пара сразу оформилась вот так или были какие-то варианты?

– Вы знаете, именно к этой теме, к участию в Венецианской биеннале и к работе я отнесся очень ответственно и трепетно. Во-первых, сама по себе тема очень интересна, и мне не хотелось подвести и себя, и Чобана, своих коллег, страну. Но с другой стороны, я знал с самого начала, что в этом проекте есть элемент игры, поэтому и поставил себе задачу – задать эмоциональный посыл, чтобы зарядить своей энергией, своим оптимизмом тех людей, тот социум, от которого, в общем-то, зависит быть или не быть этим малым городам. Быть Волочку или не быть.

Может, именно этим проектом сказать, что все это реально, что все это возможно, вложите деньги, бюджетные деньги – проект коммерчески окупится, это будет страшно полезная вещь.

Но вот каким языком это нужно было сказать? Языком скучного проекта это невозможно сказать, потому что не было четкого и конкретного задания – тема придумывалась на ходу. У нас была задача сделать техно-развлекательный парк в этой зоне – круг заданий был очерчен двумя-тремя словами, после этого нам дали возможность делать то, что мы хотим. Поэтому мы с командой решили выступить именно таким веселым образом.

– Как вы считаете, архитектура вообще способна решать социальные проблемы?

– Безусловно, способна, но все же в достаточно ограниченной сфере. Самое главное – правильно поставить задачу, потому что времена романтизма, которые были в нашей архитектуре в 20 – 30-е годы, когда архитекторы полагали, что с помощью зодчества можно спасти, переделать мир, – они, конечно, прошли. А когда правильно поставлена задача и архитектор сделал правильный выбор, когда заказчик правильно определился с архитектором, можно решать и социальные задачи – для общества, для страны. У всех уже навяз в зубах пример с музеем современного искусства в Бильбао. Город с помощью музея и правильно выбранного архитектора стал финансовым моторчиком, который преобразил кусок испанской земли, – это пример достаточно яркий. Можно с помощью архитектуры решать и более приземленные и полезные задачи: правильно определяя соответствие жилья определенным социальным слоям, правильно формулируя градостроительные решения, – все это в разной степени может помочь.

Но не стоит, конечно, преувеличивать роль и влияние архитектора. Я не знаю такого идеального примера, когда архитектор несет эту высокую миссию просветителя и по-настоящему урбаниста, градостроителя без труда. Иногда это получается, иногда не очень.