Эффект «АRСНІGRАМ»

• Текст:
  28 марта 2026
• Добавить в кабинетДобавлено в кабинет

В истории архитектуры II половины ХХ века трудно назвать более легендарную группу архитекторов, повлиявших на умы не одного поколения, нежели «АRСНІGRАМ»: Питер Кук, Рон Херрон, Уорен Чок, Деннис Кромптон, Майкл Уэбб, Дэвид Грин — архитекторы-«шестидесятники», заставившие говорить и думать о неофутуризме весь архитектурный мир. Познакомившись в 1954 году в Лондоне, будучи еще студентами и аспирантами, они организовали свою группу в 1960 году, заявив о себе выпуском первого журнала «АRСНІGRАМ» уже в 1961 году.

Дети так называемого технологического скачка, последователи патриархов футуризма Антонио Сент`Элиа, Ричарда Бакминстера Фуллера, Райнера Бонема, эти архитекторы устроили настоящий бунт, протест против консерватизма и школярской зашоренности в архитектуре. Вдохновленные фуллеровским «Dymaxion House» (1927 год), диссертацией Райнера Бонема «Теория и проектирование в первую машинную эру» (1960 год) и книгой Яна Фридмана «О мобильной архитектуре» (1958 год), вооружившись манерой подачи Якова Черникова и Ивана Леонидова, «ARCHІGRАМ GROUP» устраивали архитектурные хэппенинги, предлагая не столько реально выполнимые и приемлемые обществом тех лет проекты, сколько злоупотребляющие, по словам Фремптона, ироническими формами научной фантастики концепции решения проблем связи демографии, технологии и творчества.

Первое и не совсем удачное открытие офиса «ARCHIGRAM ARCHITECTS» coстоялось в 1962 году. Второй этап работы пришелся на 1968-1976 годы. За эти годы были разработаны и презентованы такие нашумевшие проекты, как «Montreal Tawer» (Монреальская Башня, 1963 год), «Plug-in-City» (Пиксельный Город, 1963-1965 годы), «Cities Walking» (Шагающий Город, 1964 год), «Control and Choice» (Контроль и Выбор, 1967 год), «Sin Centre» (Центр Греха, 1962 год), «Instant City» (Пoстоянный Город 1968 год), «Cities Moving» (Двигающийся Город, 1973 год).

В 1970-е годы проекты становятся более красочными и живописными по колориту благодаря подключению к мужскому коллективу женщины — Кристин Холли, которая впоследствии стала спутницей жизни лидера группы Питера Кука. Все эти проекты представляли идеи концентрированного городского расселения, основанные на использовании гигантских мегаструктур, к которым прикреплялись мобильные терминалы и капсулы, либо на развитии темы мобильных, динамически развивающихся поселений, шагающих, плавающих и летающих. Эти идеи предлагались в качестве альтернативы гипотезам разрастания городов по поверхности земли в виде некоторого «экуменополиса», то есть концепциям, рождавшимся в начале 1960-х годов, при осознании последствий демографического взрыва на фоне так называемого второго технологического скачка.

Техногенная эстетика и черный юмор были лишь видимой частью гигантского айсберга идей, воспринимавшейся многими как бредовые кошмарные сновидения. За этими «хулиганскими» эскизами стоял целый ряд различных концепций, остающихся актуальными сегодня:

— использование инсталляции в качестве «мозговой атаки» идей, альтернативной методики проектирования; 

— форма и стиль не должны иметь определяющего значения в архитектуре, важны сама новизна подхода, идейный оптимизм, позитивизм; 

— актуальность идей саморазвивающейся архитектуры, в которой человеческая жизнедеятельность сама диктует мобильность, непостоянство формы метаморфизм и метаболизм;

— высокая технология, кибернетика и компьютеры — это не цель, а средства обеспечивающие мобильность, гибкость, возможность реструктуризации быстрый информационный обмен; 

— расчлененность на элементы, блоки, модули, терминалы, конструктивные узлы — необходимые условия современной архитектуры; 

— мегаструктуры — универсальная форма урбанизации городской среды.

Реальное влияние идей и деятельности «ARСНIGRАМ» на сегодняшнее состояние архитектуры трудно переоценить: Англия, благодаря деятельности Лондонской архитектурной ассоциации, становится одним из центров Европейского архитектурного авангарда, дав толчок развитию двух наиболее влиятельных концепций новейшей архитектуры. С одной стороны, идеи мобильной технократичной архитектуры эволюционизировали в лице High-Tech архитектуры, с другой стороны, идеи самоорганизующегося хаоса в архитектуре стали одной из главных концептуальных составляющих модернизма новой волны в лице деконструктивизма. За самой же Архитектурной ассоциацией после феномена «ARСНIGRАМ» закрепилась роль машины по раскрутке молодых талантов. Если бы не было «ARCHIGRАМ», то мир не получил бы творений лордов Нормана Фостера и Ричарда Роджерса, Ренцо Пиано, Николаса Гримшо, Майкла Хопкинса, ни шедевров Бернарда Чуми, Coop Himmelb(l)au, Рема Кулхаса, Френка Гери, Захи Хадид.

Об эффекте «АRСНІGRАМ» стоит задуматься и нам, молодым архитекторам российской провинции — хотим ли мы, чтобы наша архитектура и дальше развивалась так анахронично, или же попробуем сдвинуть ее с мертвой точки?

Влад Кирпичев: Мое знакомство с «ARCHIGRAM» произошло во второй половине шестидесятых годов. Без «ARCHIGRАM» тогда не обходился ни один проект. Все современные работы — парафраз работы английской группы. Мы, студенты, тогда читали между строчек, исследовали «ARCHIGRАМ». Помню смешной (или печальный) случай в 1971 году. У «ARCHIGRАM» есть работа, где присутствует слово freedom (свобода). Молодые студенты архитектурного института сделали плакат с этим словом. Кто-то из парткомитета Московского архитектурного института, проходя мимо, спросил: о какой свободе идет речь? И все было закрыто, никакого диспута не было. Но больше всех в то время владел информацией Александр Сикачев. Он первым в Советском Союзе перевел все оригинальные тексты «ARCHІGRАМ» на русский язык и опубликовал их в «Науке и жизни».

Александр Сикачев: Я впервые увидел работы «АRСНІGRАМ» случайно. И был заражен ими на всю жизнь. Мне были интересны не сами тексты и даже не то, что авторы там придумали. А интересно, что в связи с этим возникало у меня в голове. Те переводы, которые я делал, были не совсем переводами. Если бы я перевел дословно, все поняли бы только формальную часть вопроса, а идеи, которые были там заложены, не были бы понятны. Я хотел передать мысли, может быть, не теми словами. Я действительно опубликовал довольно большое количество работ. Примерно на одну публикацию в профессиональном журнале приходилась одна публикация в таком журнале, как «Наука и жизнь». И интересно, что архитекторы, с которыми я сталкивался, все читали «Науку и жизнь» и никто практически не читал профессиональную прессу.

Знакомство c «ARCHIGRАM» — как это было

Барт Голдхоорн: Почему идеи «ARСHIGRАМ» вызвали такой живой интерес в то время в советском союзе?

Александр Сикачев: Они не так вписывались в формат нашего государства того времени, а вот в мое творчество они вписывались очень даже хорошо. В эти годы я изучал не только творчество «ARСHIGRАМ», но и занимался футурологическими разработками в области жилища. Первая из них была — «жилище 2071». Моя диссертация «Жилище-Италия» вызвала большой скандал, и дошло до того, что мне запретили ее защищать. В одной официальной рецензии говорилось: «Это яркий пример антинауки». В другой еще жестче, что «основные идеи, заложенные в эту работу, глубоко враждебны идеалам коммунизма». После чего написанная мной диссертация была положена в стол. И только через шесть лет мне удалось ее защитить. Меня терпели, я бы так сказал. К сожалению, на реальное проектирование в Советском Союзе эта работа никак не повлияла.

Евгений Асс: Я помню, как ко мне попал журнал «Дизайн мэгэзин» за ноябрь 1965 год. Для нас, студентов второго курса Московского архитектурного института, привычных к эстетике Ле Корбюзье и делающих отмывку Парфенона, увидеть работы «ARCHIGRAM» было известным шоком. На следующий год я уже был абсолютным фанатом «ARCHIGRAM», и профессор Борщев, у которого я учился, заходя к нам в мастерскую, спрашивал: «Что у нас новенького в разряде кишечно-полостных?» Сейчас можно говорить, что же было важным в появлении «ARCHIGRAM» в 1965 году. Я думаю, что мало кто у нас, даже читавшие по-английски, могли понять идеологическую подоплеку. В первую очередь, мы смотрели на другую эстетику, и эта эстетика абсолютно завораживала своей непохожестью на все то, к чему мы привыкли. Потом, гораздо позже, я понял программную сторону «ARCHIGRAM». Она оказалась связана не с одной только технологией, но и с каким-то другим пониманием современной культуры в целом.

Барт Голдхоорн: Как идеи «ARCHIGRAM» соотносятся с состоянием архитектуры в современной России?

Питер Кук: Есть смысл сравнивать степень влияния идей «ARСНІGRАМ» на Россию и другие страны. Некоторые идеи попали в Польшу... И оказалось, что Польша очень похожа на Бразилию. Там есть что-то вроде «выпендривания», которое больше относится скорее к бразильской архитектуре. И даже росписи на стенах поляки делали сродни южно-американскому темпераменту. Много общего — яркого, взрывного, эмоционального. Наилучшие работы реализовались в странах Восточной Европы, поскольку там получило развитие тоталитарное устройство общества. В России в этот момент уже было очень жесткое давление. А там подобное можно было себе позволить. Часто социальное явление в одной стране генерирует события в другой. Например, лучший американский балет делают в Германии. Самые неожиданные, самые дерзкие вещи выхватывались тогда из разных стран. Это было событие. Для журналов, конечно, публиковать это было рискованно. Большинство этого не делали. Мы очень гордились, что были опубликованы в «Дизайн мэгэзин».

Барт Голдхоорн: Хотелось бы узнать, какое влияние оказали идеи «ARCHIGRАМ» на поколение, которое училось во второй половине шестидесятых годов в МАрхИ? Можем ли мы за последние 10-15 лет увидеть это влияние в российской архитектуре?

Андрей Родионов: Не многие знали английский язык, и мало кто из студентов пытался вникнуть в иные смыслы. Все воспринималось как мода, как способ одеваться. Не думаю, что это повлекло за собой серьезные структурные последствия. До практики эти идеи точно не доходили. С нашей стороны это выглядело как чудовищная, необъятная безграничная формальная свобода, которую я не мог даже предположить. И было замечательно видеть, что она (свобода) может жить как отдельный журнальный жанр. Ее не надо строить из твердых материалов, она может существовать на бумажных носителях, виртуально. То, что у нас потом стали называть «бумажной архитектурой».

Юрий Аввакумов: Я учился в семидесятые. Андрей Родионов точно заметил: разглядывали картинки и ничего не понимали в тексте. Листали и листали журналы, как журналы мод с вопросом: я смогу это нарисовать или нет? Я попытаюсь объяснить, почему я избежал этого влияния. Когда встречаешься с работами настоящего художника, то идея стать таким же, как он, оказывается довольно нелепой. Такие работы провоцируют тебя самого на твое собственное творчество. Поэтому я стал увлекаться конструктивизмом. Там есть провокация. У меня идеи «ARCHIGRАМ» были восприняты не через упомянутые здесь журналы, а через идеи прозрачности, временности, мобильности и т.д. Мной они были восприняты, в свою очередь, через Черникова. Для меня такой недоступной историей, в данном случае, становился «ARCHIGRАM», а своей ближайшей историей для меня стал Черников. Я сам дошел до мысли, что можно делать архитектуру, которую не нужно строить, но которая будет публиковаться. Говорить о прямом влиянии, скажем, на жизнь в университетах, не верно. Но то, что настоящее искусство передается какими-то флюидами, — это для меня очевидно.

Зона максимального уплотнения. Пиксельный город

Модернизм как проблема наступившего будущего

Питер Кук: Когда речь идет о модернизме, о развитии его в будущем, совершенно не обязательно исходить из представления о форме. Понятие «модернизм», прежде всего, связано с современностью. Скорее, должна быть не форма, но дух модернизма. Как поиск чего-то нового, авангардного, интересного в материалах, в конструкциях. И, в первую очередь, «модернизм» — это стиль жизни и понимание жизни. В этом плане я адресую вас к своей работе — к текущему проекту в Испании. Он модернистский по своему духу и по отношению к сегодняшнему дню. У заказчиков изменились запросы и появились новые возможности, они перешли из категории голубых воротничков в руководители. Мной предпринята попытка изменить стиль жизни и представить его средствами архитектуры. Речь идет, скорее, о создании новых возможностей, о режиссировании пространства, в котором они существуют. Хочется сказать несколько слов о существовании модернизма как фона современной архитектуры в Лондоне. К сожалению, нет прорыва. Перед нами — вежливый модернизм. Это такие эстетски высушенные минималистские здания, которые делаются молодыми архитекторами. На мой взгляд, группа «АRСНІGRАМ» последняя, которая сделала что-то интересное в этом направлении.

Сергей Ситар: В формальном смысле, мне не нравятся работы «ARCHIGRАМ». В моем понимании, это формотворчество. Эти вещи явили даже не технологию, потому что это не хай-тек, а инженерный подход к самому существованию человека. То же самое, можно вспомнить, происходило в двадцатые годы. Например, Иван Леонидов... «Вы абсолютизируете формы, уделяя им слишком много внимания», сказал как то раз ему один архитектор. На что Иван Леонидов ответил: «То, что вы задаете мне такой вопрос, говорит о том, что для вас вопрос формы еще имеет значение, для меня же он давно решен...» Поскольку тема «круглого стола» была инициирована Питером Куком, мы должны, как я понимаю, выйти на осознание нужности какого-то нового масштабного поворота. Мне было бы интересно задать Питеру Куку вопрос: на выставке, которую он привез, есть проект, который прогнозирует развитие жилого интерьера и вообще жилой среды вплоть до 1985 года. Там по десятилетиям описывается, что будет происходить. И видно, что ожидания были совершенно запредельные. И большинство из них не оправдалось. Не произошло ли это только потому, что технология не успела достаточным образом развиться? Может быть существуют какие-то социальные, культурные факторы, которые тормозят процесс развития технологии?

Питер Кук: Если говорить о наших прогнозах, то должен вам сказать, что я неисправимый оптимист. Как изменилась жизнь и, в частности, жизнь Питера Кука с шестидесятых? Он живет примерно в таком же доме, чуть лучше квартира, и с вентиляцией все в порядке, и, наверное, я скоро сменю остекление на более современное. Появилось много новых вещей: пейджеры, мобильные телефоны и т.д... И эти вещи живут, эволюционируют, развиваются и функционируют, и потрясающе используются в самых разных областях жизнедеятельности человека. Поэтому изменения очень большие. Возможно развитие ушло в какую-то другую сторону. И этот проект-прогноз не повторился, не воплотился полностью, но изменений даже больше, чем ожидалось.

Сергей Ситар: Замечу по поводу изменения квартиры. Представьте, как вы надеваете виртуальные очки, в общем, ничего не меняется, но только в вашем интерьере появляется несколько новых предметов, в которые можно погрузиться. Есть какая-то настораживающая меня нота. Например, Евгений Корнеев, описывая в интервью ту же самую ситуацию, сказал: «Я надеваю виртуальные очки, — появляются какие-то вещи, которые имеют право существовать, другие — исчезают». Таким образом, возникает ощущение, что это новое пространство. Это не просто увеличение качества возможностей, расширение замкнутого пространства. По моему, эта ситуация несет в себе потенциал чего-то негативного. Хотя я — сторонник технологического развития. Если мы сегодня говорим о следующем модернизме, то должны ли мы учитывать критику модернизма?

Питер Кук: А что, если бы человечество постоянно находилось в состоянии негативных ожиданий, то открытий не происходило бы вообще. Наверное, не открыли бы Америку, потому что половина утонула бы по дороге.

Сергей Ситар: Критика была связана не с моей собственной позицией, а с тем, что эту позицию часто приходится встречать. Лично я пока не готов взять на себя ответственность за то, чтобы в решающий момент сказать: «Забудьте об этой осторожности». Лучше это сделать человеку, имеющему авторитет.

Барт Голдхоорн: Я хотел заметить, что Россия — это страна, в которой мне говорят: «У нас семьдесят три года был эксперимент, давайте мы не будем экспериментировать сейчас». Но вот пришел мистер Кук, и возникли сомнения.

Александр Сикачев: Я хотел бы развить реплику. Дело в том, что, когда я брал новую группу студентов, я часто давал им такую клаузуру: «Сделайте жилище лично для меня». Я говорил, кто я такой, что я в жизни делал, что проектировал, какие мои вкусы, и все такое. Но я им не говорил, какое я хочу жилище. Сколько я не давал таких клаузур, все они провалились. Я каждой группе говорил примерно одно и то же: «У меня такое ощущение, что я — юнец, нахожусь среди глубоких пенсионеров. Ведь я вам сказал, что вы можете делать все, что я не запретил». Все они сделали квартиру, домик в три или даже в десять раз больше. Я им говорю: «А почему же никто из вас не сделал мне жилище в другой галактике, жилище-сновидение, жилище мнимое и так далее?». Они меня спрашивают: «А разве это можно?» А я им говорю: «А разве я вам это запрещал?» У меня сейчас ощущение от того, что я здесь услышал, примерно такое же.

Шагающий город

Слишком человеческие вопросы счастья

Евгений Асс: «ARCHIGRАМ» — исключительно британское явление. Технологический пафос, не встречавшийся ни в одной другой национальной архитектуре, был очень точно подхвачен «ARCHIGRАМ». Я думаю, что корни этого растут непосредственно от Джона Таксина и от паровоза Стивенсона и так далее. И сейчас мы тоже это видим в развитии британского хай-тека. В некотором роде — технологический экстремизм. Но у этого есть другая сторона. В двадцатые годы Илья Ильф написал: «Вот радио изобрели, а счастья все нет». Когда мы говорим о технологии, мы с удовольствием и с охотой пользуемся всеми ее достижениями. И было бы глупо отказываться. Но вопрос о счастье все равно остается. Он больше некоей сентиментальности по поводу прошлого. Это вопрос человеческого бытия вообще. Вопрос не ставится так: нужен ли новый модернизм или какой-то еще через двадцать пять лет? Мне кажется, вы занимались сиюминутными делами, и это во время таких бурных информационных и технологических перемен. Что будет завтра? Все мы видим, что мы часто ошибаемся, Но, конечно, хочется обновления. Мы, архитекторы, все равно возвращаемся к самому бедному человеку. Не в смысле его материального положения, а в силу его ограниченности, каких-то простых вещей, которые его волнуют. Мои друзья живут под Москвой в деревянном срубе, в котором стоит «супермакинтош», там есть все новинки современной технологии. Но есть вид из окна на сосны, есть печка с живым огнем. Там есть то, что связывает с необходимыми качествами человеческого существовании. Этот дом представляет собой скромное деревянное сооружение. Я не вижу необходимости превращать его в капсулу из пластика. Размышляя об архитектуре «ARCHIGRАМ», я всегда задаю себе вопрос, каким образом вся эта технология связана с непосредственной повседневной жизнью человека? Я не забываю о том, что мы живем не ради технологии, а, скорее технология помогает нам жить.

Эмоциональный модернизм Питера Кука

Один из слушателей: У меня несколько вопросов отчасти к самому себе, отчасти к Питеру Куку. По моим представлениям, архитектура конца XX века это не только маньеризм, но еще довольно мощная этическая сила... За этим стоит очень серьезная ответственность. «ARСНIGRАМ» я принимаю как национальное прочтение замечательного радостного будущего. Я выделил бы особо национальный компонент, по поводу которого можно ликовать, которого можно пугаться. А можно в него не верить, а еще можно к нему относиться с определенным фатализмом. У Питера Кука не рациональный, а эмоциональный модернизм. Я думаю, что модернизм — это торжество, если угодно, доминирование рассудка над силами интуиции, эмоций, духовности. Я хочу узнать, что об этом думает Питер Кук?

Контроль и выбор

Питер Кук: Мало у кого есть такие эмоциональные скрепки, как у англичанина, но когда я смотрю на своих друзей-архитекторов того же возраста, все-таки синдром педагога дает о себе знать. Я всегда смотрю на личные качества человека и как бы он мог работать в коллективе. Один, может быть, слишком эмоциональный, другой — слишком рациональный. Требуется увидеть, как он себя будет вести в творчестве, «ARCHIGRАМ» -фантастическая команда из разных личностей. Иногда некая отгороженность от внешних рамок кажется необходимой, и даже, может, не очень вежливо это говорить, но с «круглых столов» уходишь, практически не запомнив добрую половину дискуссий. При этом сохраняется глубочайшее уважение ко всем ее участникам. Есть определенная опасность в том, чтобы быть на рационалистической позиции. А большинство участников рассматривают, что ты творишь с точки зрения рацио. Слушать нужно только тех, кто тебя сильно обижает или здорово поддерживает.