Дом, построенный вопреки, человеком, жившим наперекор

• Текст:Иван Гудков
  6 октября 2026
• Добавить в кабинетДобавлено в кабинет

Для папы строительство собственного дома в подмосковной деревне Ивановское, расположенной на берегу Истры, в родных местах, где он появился на свет, было делом первостепенной важности, которому он отдал много сил и посвятил долгие годы жизни. Проект дома вдохновлен традиционной архитектурой Русского Севера, которую папа высоко ценил: архангельскими избами, объединяющими под одной крышей жилые и хозяйственные помещения. Дом, на первый взгляд, выглядит просто, но, если внимательно присмотреться, понимаешь, что у него весьма оригинальный, с секретом, архитектурный замысел: четыре разных лица-фасада; он наполовину каменный, наполовину деревянный; при этом снаружи выглядит компактно и приземленно, а внутри — неожиданно объемно, с двойным светом, открытыми пространствами и семью уровнями высоты. Конструкция дома такова, что в его интерьер можно достаточно легко вносить изменения: превращать помещения из открытых в закрытые, объединять или разделять, менять их функциональное назначение. Наделенный способностью к эволюционному развитию, этот дом-трансформер похож на живой, меняющийся с течением времени организм.

История дома началась в 1990-е годы, в эпоху коренных исторических перемен, когда наша семья в числе миллионов семей распавшегося СССР получила при приватизации государственного земельного фонда собственный дачный участок. Так же, как и остальные, мы столкнулись с суровой диалектикой той действительности. Радость от обретения собственного надела была омрачена невозможностью его использования по прямому назначению — для строительства, — поскольку все хранившиеся на сберкнижке деньги, заработанные родителями в советское время, в одночасье сгорели в результате экономических реформ, а на новые заработки было сложно что-либо купить, поскольку в стране царил товарный дефицит, унаследованный от советского времени и усугубившийся в переходный период. Дефицит превращал в захватывающее приключение приобретение не то что строительных материалов, а даже элементарных продуктов питания.

В тех диких экономических условиях, мрачным фоном которых служили повсеместные бандитские разборки, единственным разумным решением было, подготовив проект дома (изначально он планировался на две семьи — нашу и маминой сестры, которая собиралась переезжать из Эстонии), отложить строительство до лучших времен, а пока что использовать участок для удовлетворения базовых потребностей семьи в пропитании. Так, мы разбили на участке огород, для ухода за которым регулярно в течение трех сезонов каждый год приезжали из Москвы. Сначала нашим жилищем во время этих приездов служила брезентовая палатка, а затем времянка — однокомнатный щитовой домик с чугунной печкой-буржуйкой, труба которой выходила прямо в форточку. Щитовой домик был компромиссным решением, так как вообще-то папа хотел в качестве времянки установить привычную ему «бамовскую бочку» — жилой металлический вагончик цилиндрической формы, — но доставить ее из Тынды в Москву оказалось невозможно. Щитовой домик хорошо выполнял свою роль: в нем можно было укрыться от непогоды, приготовить пищу, согреться и переночевать. Более того, родители умудрялись принимать в нем гостей, а иногда даже размещать их на ночевку — в тесноте, да не в обиде. Однажды в гости приехала завлит театра, дама утонченная и эрудированная, с которой за чаем состоялся увлекательнейший разговор, в котором интересным был не только его предмет — литература Набокова, — но и разительно контрастировавшая с этим изящным предметом суровая обстановка вокруг. Дискуссия велась на раскладных стульях за походным, покрытым клеенкой, шатким столиком, при тусклом освещении одинокой лампочки, под треск буржуйки и с видом на раскопанный котлован.

Сбор собственного урожая картошки, капусты и кабачков обогащал небогатый рацион того времени. Кроме того, домашние заготовки с дачного участка сводили к минимуму необходимость употребления гуманитарной продовольственной помощи из западных стран, которая в виде фольгированных пакетов сухого порошкового молока и продолговатых жестяных банок безвкусной ветчины ежемесячно распределялась через школу. С течением времени надежда на скорую нормализацию ситуации в стране становилась все призрачнее, и в какой-то момент родители пришли к пониманию того, что, не начав строительство сейчас, они не начнут его уже никогда. Как говорил папа: «Не начавши, не закончишь». Заливка фундамента стала точкой невозврата, положив начало многолетней строительной эпопее, сюжет которой развивался, вопреки всем внешним препятствующим обстоятельствам, исключительно благодаря папе, ее главному герою и единственной движущей силе. Поскольку дефицит долго никуда не исчезал, а хороших строителей найти было сложно всегда (использовать в личных интересах свои профессиональные связи папа всячески избегал), строить дом приходилось из того, что удавалось «достать» (этим термином обозначалось любое приобретение), и силами тех рабочих, которых удавалось привлечь.

За строительными материалами — срубами, досками, кирпичом, утеплителем, железом — нужно было отправляться в изнурительные дальние поездки на собственном автомобиле с прицепом, в который их можно было погрузить. Ведь даже договорившись на базе о приобретении материалов, найти одновременно свободный грузовик для их доставки на строительную площадку было удачей из категории сказочных чудес, а лежать на складе в ожидании освободившегося транспорта дефицитный товар не мог — его бы быстро перехватили другие желающие. Когда выпадала редкая удача найти сразу материал и грузовик, мы, возвращаясь из экспедиции на своих небесно-голубых «Жигулях» с порожним оранжевым прицепом, по дороге заполняли его съестными припасами, которые проще было достать в глухих провинциальных городках, нежели в Москве и Подмосковье. Опыт долгой жизни в условиях лишений накладывал отпечаток на папины привычки: даже когда магазины заполнились всевозможными товарами, он бережно относился к тому, что оставалось неиспользованным в ходе строительства дома.

Со строителями дело обстояло еще сложнее, чем с материалами. Сначала, по настоянию мамы, ставка была сделана на древнюю русскую традицию: строить избу всем миром. Был брошен призывный клич, на который первыми откликнулись мамины земляки из села Красного Нижегородской области. Цокольный этаж приехали строить молодые, уверенные в себе ребята, только что отслужившие в армии, но, как вскоре выяснилось, не имевшие строительного опыта. На приемке первого построенного ими помещения нашему взору предстали удивительные, изгибающиеся в безумном танце, выпуклые стены с рваными, исторгающими из себя сгустки цементного раствора, разноразмерными швами между рядами кладки. Тогда папа взял на себя роль бригадира, и под его руководством, которое заключалось не столько в контроле, сколько в показательном — для примера — самостоятельном выполнении кладочных работ, цокольные помещения были с грехом пополам достроены, но заняло это раза в три больше времени, чем было запланировано. В похожем духе продолжалось и дальнейшее строительство. На смену первопроходцам, разнесшим по своей малой родине слух о впечатляющих масштабах подмосковного строительства, на площадку чередой устремились многочисленные мамины родственники, их друзья, знакомые и соседи — подзаработать и заодно обучиться под папиным руководством строительному делу. Многие из них попадали в злоключения: кто-то, раскочегарив импровизированную баню, чуть не спалил строящийся дом; кто-то, не выдержав тягот стройки, ушел в запой или малодушно сбежал; кто-то, связавшись с дурной окрестной компанией, подчистую проиграл все заработанное в карты. Несколько раз в дом проникали непрошенные гости и выносили добытое с трудом добро.

Спустя несколько лет к затянувшемуся строительству — в надежде на его ускорение — стали привлекаться специалисты и бригады, на свой риск представлявшиеся профессиональными и тем самым обрекавшие себя на строгий суд, которым судят не новичков-любителей, а мастеров-профессионалов. Это были люди из разных уголков России (вятичи, мордвины, рязанцы, чуваши, ярославцы) и бывшего СССР (белорусы, молдаване, украинцы), знакомство с которыми, расширяя этнографические познания, подтверждало известную истину о том, что ни личные, ни деловые качества человека не зависят от его места рождения или национальности. Папино высокое объективное мерило профессионализма было общим для всех, и редко кто ему соответствовал, о чем он, с присущей ему прямотой, спешил нелицеприятно сообщать адресатам-халтурщикам. Пройдя испытание работой под требовательным руководством настоящего, да к тому же с бамовским энтузиазмом, архитектора, сменявшие друг друга, как в калейдоскопе, строительные бригады обычно покидали площадку с кладезем новых знаний и смешанными чувствами восторга и ужаса перед тем, кто их этим нежданно одарил.

В определенный момент папа не то чтобы смягчился в своей строгой профессиональной оценке работы строителей, но, принимая безальтернативность несовершенной реальности и желая приблизить завершение изматывающего, грозившего превратиться в вечный долгостроя, стал избирательно направлять острие своей критики только на конструктивные недоработки, закрывая глаза на эстетические недочеты и смирившись с тем, что в триаде «польза, прочность, красота» приоритет иногда приходится отдавать первым двум законам архитектуры. Когда эстетические недочеты были особенно заметны, в семье возникали дискуссии об их допустимости. Например, когда похожий на снежного человека, громадный, угрюмый, покрытый с головы до пят густой шерстью, чумазый печник в наше отсутствие воздвиг в жилых комнатах похожие на себя — громадные, угрюмые, чумазые — печи и камины, мама, впервые взглянув на них, трагически ахнула, а папа примирительно сказал: «Валюша, голубушка, спокойствие! Тяга у них нормальная, не сносить же их теперь за внешний вид. Он, кстати, вполне себе вписывается в брутальный стиль». На тот случай, когда ссылка на брутальный стиль не производила должного действия и споры по поводу эстетических несовершенств затягивались, у папы в запасе всегда был последний неопровержимый аргумент — поучительная история о друге детства, который вообще не имел собственного жилья, обитал в темном казенном чулане и был при этом совершенно счастлив.

Стоя в эпицентре бурлящего процесса долгостроя и отдавая ему без остатка все свободное от основной работы время, папа называл хлопоты по строительству и обустройству метким словом «уродоваться» и ради исполнения заветной мечты о собственном доме «уродовался», не щадя себя, причем иногда в буквальном смысле этого слова: набивал синяки, наживал ссадины и даже ломал ребра. Он приложил массу усилий, чтобы дачные участки газифицировали: разрабатывал проект, договаривался с инстанциями, лично участвовал в работах по прокладке трубопроводов. Сам выравнивал участок, засеивал огород, высаживал деревья, газон и потом тщательно ухаживал за всем этим хозяйством: копал, косил, поливал, удобрял, убирал. Таким образом, словосочетания «построить дом», «провести газ» и «разбить сад» для папы не были, как для многих, устоявшимися абстрактными выражениями, а имели самый прямой, пропущенный через личный опыт, потом и кровью выстраданный смысл. За трудолюбие в детстве я называл его «папка для труда», и до сих пор при мыслях о нем перед моим взором предстает прежде всего его подвижный образ со строительным или садовым инвентарем в руках. Труд и движение были неотъемлемыми стержневыми свойствами папиной натуры, заложенными, вероятно, с самого рождения. Ведь первым звуком, который он запомнил в жизни, был звук ритмично работающего ткацкого станка, у которого, эвакуировавшись зимой 1941 года из охваченного войной Подмосковья в Алма-Ату, в несколько смен для нужд фронта работала его мама. Ей приходилось брать с собой на фабрику двухлетнего малыша, который чудом — наперекор холоду и голоду — выжил во время долгого и опасного путешествия в вагоне-теплушке. Похоже, что энергичный звук работающего станка стал исходным импульсом и лейтмотивом всей папиной жизни. В Моспроекте-1 он трудился, не покладая рук, более сорока лет и, если бы не реформирование этой организации, во время которого старые кадры были в добровольно-принудительном порядке зачем-то отправлены на совсем не нужный им покой, он ни за что не вышел бы на пенсию.

Даже в свои закатные годы, несмотря на серьезные проблемы со здоровьем, папа не сбавлял обороты, проявлял фантастическую жизнестойкость и упорство в труде, что делало слово «старость» совершенно не применимым к нему. Однажды, когда ему было уже хорошо за семьдесят, мы забрались с ним на крышу дома, чтобы залатать кровельное покрытие: я передвигался по наклонной поверхности осторожно, держась для подстраховки за стену, а он перемещался уверенно и ловко, без опоры, как по земле. Спустившись, я хотел передохнуть, но он сразу же взялся за другое дело: стал спиливать ручной пилой засохшие мощные ветви дуба. Он быстро справился с первой ветвью, а я, когда принялся за вторую, потоньше, с удивлением осознал, что мне на выполнение этой задачи потребуется гораздо больше времени. Когда у папы выдавалось относительно продолжительное свободное время, не занятое трудом, — такое бывало до начала эпопеи со строительством загородного дома, когда он с семьей в выходные гостил у родственников в Подмосковье или уезжал в отпуск в путешествие, — он и это время наполнял созидательным движением. Помню, как в Пицунде мы выкладывали на пляже живописные узоры из камней, строили готические башни из песка, покоряли гору, на вершине которой рос древний инжир, и папа, к моей гордости, оказался единственным из туристической группы, кто решился полезть на дерево добывать для детей плоды. На Балтийском побережье мы запускали изготовленных папой изящных бумажных морских змеев, которые грациозно парили вместе с чайками в серо-голубой выси. В подмосковных Снегирях мы катались на лыжах по полям и лесам, выискивая на сверкающем под зимним солнцем снегу следы диких зверей, а потом, разгоряченные, обтирались в сугробах снегом, играли в снежки и фехтовали отломанными от карниза дома сосульками. Во время поездок в Европу папа брал в руки карту и так выстраивал пешеходные маршруты, чтобы ни одна достопримечательность тех городов, в которых мы оказывались, не осталась обделенной нашим вниманием, и до изнеможения водил маму по площадям, улицам и особенно милым его сердцу тихим переулкам и дворикам.

Но вернемся к дому: построенный папой дом похож на него. Так же, как экстерьер дома, за которым скрывается неожиданный интерьер, внешность папы была обманчивой. Невысокого роста и, на первый взгляд, хрупкий человек на самом деле был крепок, как сталь, а масштаб идей, которые его интересовали, был по-настоящему планетарным. Необыкновенной по своей непредсказуемости была и его биография: выросший без родного отца, который погиб на фронте, в заполненных беспризорниками бараках и дворах послевоенной Алма-Аты выпускник строительного техникума оказался человеком с от природы тонким художественным вкусом и незаурядным талантом, способным самостоятельно, без какой-либо поддержки, пробить себе дорогу в столице и завоевать авторитет в архитектурной профессии. Так же, как у дома есть четыре разных лица-фасада, в папином творчестве представлена целая вариация разнообразных направлений и техник. А еще одно загадочное измерение многоликости папы проявлялось в том, что люди по неведомой причине называли его разными именами: Вадиком, Вадимом, Владиком и почти никогда его настоящим именем — Владимиром. По замыслу папы, дом стал нашим родовым гнездом, наполненным жизнеутверждающими звуками: бодрым топотом ног и звонкими голосами его внуков, в воспитании двоих из которых, Николая и Анны, он успел принять самое деятельное участие, оставшись в их памяти в своем естественном состоянии непрерывного труда и движения: он учил их косить газон, делать зарядку, орудовать инструментами, с удовольствием гулял и с готовностью играл с ними, даже когда в ходе игры ему приходилось самоотверженно принимать на себя роль атакуемой, догоняемой, а иногда и связываемой довольно гогочущими внуками жертвы. Удивительным образом именно благодаря дому я впервые по-настоящему познакомился с папиным творчеством, и именно в его стенах родился замысел об издании книги, которую вы держите в руках. Произошло это, когда после папиного ухода я начал разбирать его архив, хранившийся в мансардной мастерской. Сам папа, шутя, называл смерть неизбежным и естественным грядущим «переездом на другую сторону дороги», поскольку там — на другой стороне от дома — расположено живописное сельское кладбище, на котором под сенью вековых деревьев и под светлым гранитным крестом работы Андрея Налича он обрел свой последний приют.

При жизни папы мое соприкосновение с его творчеством было поверхностным и несколько утилитарным: в раннем детстве усвоив, что папа умеет отлично рисовать (карандаш был словно продолжением его руки) и любит это больше, чем говорить (на языке рисунка он разъяснял даже бытовые вопросы, например, как дойти до того или иного места), я пользовался этим его навыком в своих интересах: рисунки и аппликации, которые он помогал мне делать для детского сада и школы, вызывали у воспитателей и учителей неизменный восторг, а открытки с изображениями зодиакальных животных, которые он создавал к каждому Новому году, становились желанными сувенирами для друзей. Кроме того, о папиных профессиональных навыках я мог судить по проектам наших семейных жилищ — дома и квартиры. В отличие от загородного дома-долгостроя, создававшегося по папиному индивидуальному проекту, наша квартира в Доме кинематографистов на Васильевской улице была типовой, но папа и в нее внес авторские элементы: межкомнатные арку и окно, которые визуально значительно увеличили пространство и сделали его гораздо более интересным. В эту квартиру мы переехали в перестроечное время, в середине 1980-х, и тогда эти элементы воспринимались как проявления новаторского дизайна. Приходившие к нам в квартиру гости, в том числе соседи — именитые деятели кино, — искренне восторгались папиными дизайнерскими придумками, а некоторые обращались к нему с просьбой сделать для них похожий проект, и он никому не отказывал. Это, разумеется, вызывало у меня чувство гордости за папу.

В то же время папины архитектурные проекты, его чертежи и планшеты я видел редко. Домой он приносил их нечасто, в семейном кругу они почти никогда не обсуждались, а о том, какие и где проекты он осуществляет, я узнавал, время от времени заходя на седьмой этаж Моспроекта-1, к нему в бригаду мастерской № 8, где под высокими потолками за широкими, устланными чертежами столами шел непрерывный творческий процесс, или по косвенным признакам — когда он приезжал из командировок, привозя из далеких краев дивные, невиданные в те времена в Москве гостинцы: глухарей и папоротник из Тынды, ананасы и авокадо с Мадагаскара. Гостинцы эти он всегда привозил в своей брезентовой зеленой сумке с ручками, но без колесиков: самоотверженно тащил на себе через весь белый свет полезный груз для семьи. Также отрывочные сведения о папиной работе я получал, когда он изредка брал меня с собой на творческие семинары, и во время его не самых частых домашних встреч с друзьями-коллегами, на которых затрагивались связанные с архитектурой вопросы. Потом, когда я вырос и передо мной встал выбор профессии, я не решился пойти по папиным стопам, поскольку не обнаружил в себе задатков к такому органичному, легкому и непринужденному рисованию, которым в совершенстве владел он.

И вот спустя десятилетия оставшись один на один с папиным архивом, я впервые по-настоящему открыл для себя его работы и с их помощью получил возможность уже взрослым человеком погрузиться — теперь уже глубже — в мир архитектуры. Но прежде следовало провести целую серию раскопок в многослойных бумажных завалах, древнейшие пласты которых состояли из великого множества потрескавшихся тубусов и папок, пожелтевших свертков ватмана и кальки, пыльных пухлых конвертов и перевязанных бечевкой связок, которые папа перед увольнением из Моспроекта предусмотрительно вывез на дачу. Заодно он прихватил с дюжину видавших виды массивных деревянных чертежных столов и рам-перегородок, которые, несмотря на свою испытанную временем прочность, рисковали быть списанными в утиль исключительно по причине своего долголетия, так же, как и их хозяева, работоспособные и верные своему делу профессионалы, которым суждено было достигнуть пенсионного возраста. Впечатляющий объем архива, который полностью занимал помещение мансардной мастерской, сам по себе красноречиво указывал на папино колоссальное трудолюбие и творческую плодовитость. Разбор архива, которому я посвящал свободное время, занял более года и был весьма непростым делом: главной проблемой оказалось отсутствие на многочисленных архитектурных изображениях опознавательных надписей, из-за чего без авторского участия невозможно было установить, к каким проектам эти изображения относятся, где географически расположены объекты и когда они были спроектированы.

К счастью, в архиве удалось найти посвященные папиному творчеству журнальные статьи Андрея Бокова 1980-х годов, после прочтения которых и общения с Андреем Владимировичем, горячо поддержавшим идею публикации книги и порекомендовавшим издательство TATLIN, у меня появилась ясность по поводу значительной части проектов советского периода, в том числе их ранних совместных проектов городов будущего, систем расселения и жилых ячеек, которые ярко показывают, что уже на самой заре своей профессиональной деятельности они имели счастливую возможность жить интереснейшей творческой жизнью, наполненной самобытными фундаментальными идеями. Работа с архивом проложила дорогу к общению также со множеством других замечательных людей, которые поделились своими ценными воспоминаниями о папе и его творчестве: Евгением Ассом, Вячеславом Бухаевым, Анатолием Козловым, Инной Куниной, Евгением Монаховым, Андреем Наличем, Валерием Орловым, Александром Скоканом, Андреем Тарановым, Сергеем Шаровым, Владимиром Юдинцевым. По мере продвижения работы над архивом, обнаружения рукописных списков проектов, пояснительных записок и буклетов, переписки папы с его родителями (мамой Анной Васильевной Каревой и отчимом Львом Григорьевичем Капилевичем, которого он называл папой) постепенно вырисовывалась общая картина папиной творческой деятельности, ознакомление с которой заставило меня по-новому взглянуть на его личность и открыть в ней свойства, о которых я раньше не догадывался или не задумывался.

Во-первых, я поймал себя на мысли о том, что папина скромность, о которой говорят все знавшие его люди, возможно, была несколько чрезмерной, потому что его работы показались мне слишком красивыми и интересными, чтобы пылиться на чердаке в безвестности даже для членов семьи. Важная деталь: значительная часть его замечательных графических работ, которые украсили бы любой интерьер, не была ни подписана, ни датирована, ни обрамлена. Исключение составили некоторые посвященные маме работы, которые были датированы и лаконично подписаны «В от В». Во-вторых, я понял, что папа был не просто беззаветно преданным своему делу архитектором (это я знал и раньше), но и масштабно мыслящим художником-романтиком, который неутомимо создавал возвышенные образы мечты, вдохновленные красотой космоса, природы, геометрических форм. При помощи архитектуры он рационализировал эти образы, делая их пригодными для практического воплощения и встраивая в окружающий ландшафт таким образом, чтобы они смотрелись органично и красиво со всех ракурсов, в том числе — чему папа придавал особое значение — с высоты птичьего полета: это то, что делало их завершенными, целостными, максимально естественно вживающимися в экосистему планеты Земля и в то же время радующими Всевидящее Око, взирающее с небес. Возможно, это свойство архитектуры — способность наряду с конструированием и визуализацией идеального образа подготовить его к практической реализации — и было наиболее притягательным для папы, искренне верившего в высокое предназначение зодчего, рожденного, чтобы сказку сделать былью. В-третьих, я открыл для себя папин поразительный творческий оптимизм. Он оставался верным себе и искренне увлеченным своим делом творцом, избежав категорически неприемлемого для него риска стать чиновником: руководителей от архитектуры, отошедших от живого самостоятельного творческого процесса и превратившихся в возглавляющие авторские коллективы «согласующие инстанции», папа с сочувственной улыбкой называл уменьшительно-ласкательно «начальничками». Совещания у «начальничков», отнимавшие время от творчества, были для него в тягость, поэтому он на них иногда занимал себя рисованием: один из таких рисунков (как на нем написано, выполненный за пару часов) в юмористической манере изображает измученного, с вытаращенными глазами участника такого мероприятия.

Однако обратной стороной его творческой свободы стало сужение возможностей для практической реализации идей. Счастье увидеть построенные по собственным проектам объекты выпадало ему не так часто: в социалистическое время — из-за ресурсных ограничений и пристрастия градостроительной системы позднего СССР к типовым решениям; в новой капиталистической России — из-за того, что для получения хорошего заказа нужно было освоить навык успешного продвижения себя на рынке. Папа хорошо знал себе цену, с бойцовским напором отстаивал на рабочем фронте справедливость при распределении заказов и вознаграждений, но «продавать себя» совсем не умел и категорически не хотел этому учиться. Ему, человеку, не терпевшему хвастовства и саморекламы, аскетичному в потребностях, было сложно встроиться в новую систему. Само слово «капитализм» папа произносил с выражением крайнего неприятия, слегка морщась и с брезгливым «зьм» в окончании, а присущая его мышлению тяга к масштабным обобщениям приводила к тому, что большинство проблем на работе и в быту, с которыми ему приходилось сталкиваться в новой эпохе, он списывал на казавшиеся ему объективно неизбежными издержки меркантильного социально-экономического уклада. С недоверием он относился даже к тем нововведениям рыночной экономики, которые делали бытовую жизнь более комфортной и нарядной: не жаловал рестораны и дорогие магазины; категорически отказывался от навигатора; избегал приобретения брендовых вещей (на даче он обычно ходил в настолько заношенной одежде, что сезонные рабочие, обходившие в поисках подработки деревенские участки, принимали его за сторожа и обращались к нему с просьбой позвать хозяина); настороженно воспринимал рекламу и советы продавцов, особенно тех, что были многословны, а самое острое раздражение у него вызывала внезапно возникшая и быстро распространившаяся по всей стране бесчисленная каста курьеров, способных доставить что-угодно и куда-угодно.

Хотя папа никогда не говорил об этом, думаю, что глубинная причина неприятия им новых порядков коренилась в том, что они, ставя в центр целеполагания материальный достаток и бытовой комфорт, органически противоречили самой папиной сути, которая с самого его рождения заключалась в существовании вне зоны комфорта — наперекор, а не благодаря обстоятельствам, в постоянном движении против течения, в борьбе с внешними трудностями, а главное, в преодолении себя, через которое он достигал полного раскрытия своих способностей. Азарт, с которым папа брался за самые разнообразные, в том числе совершенно новые, неизведанные дела, говорил о том, что выражением истинного удовлетворения от жизни был для него глагол «могу», а вот глагол «расслабиться» звучал в его устах осуждающе: «Что-то ты совсем расслабился, дружочек» или «Что-то ты совсем расслабилась, голубушка», — так обычно он призывал впавших в негу членов семьи вернуться в состояние созидательного действия. В бесконечном, часто безжалостном к себе, напряженном сопротивлении он, вероятно, видел ту единственно привычную и понятную ему норму жизни, которая позволяет личности развиваться достойно и полноценно, в то время как предлагаемые новым укладом за деньги тепличные условия воспринимались им как опасная ловушка, попав в которую, человек неизбежно обрекает себя на расслабление, раскисание и деградацию. Более того, предполагаю, что эти новые чуждые ему порядки папа интуитивно воспринимал как некое временное противоестественное явление, которое не выдержит суда истории и рано или поздно сменится привычным ему жизнеустройством, в котором нормой будет аскетичное существование с опорой исключительно на собственные силы, и рассчитывал, что к этой неизбежной будущей смене укладов каждый разумный и предусмотрительный человек должен быть заранее физически и психологически хорошо подготовлен.

Папина привычка к существованию наперекор обстоятельствам оказалась спасительной для его творчества, пусть бóльшая часть его наследия и осталась в виде не осуществленных на практике, но оттого не менее замечательных архитектурных проектов. Ему удалось не подстроиться под досаждавшие ему проявления окружающей среды — будь то старорежимные «начальнички», компромиссно штамповавшие тоскливые типовые проекты, или поклонявшиеся золотому тельцу заказчики новой формации, — а укрыться от них в собственном, построенном своими руками, свободном, красивом и затейливом мире творческой лаборатории, в которой он до последнего был полновластным и счастливым хозяином, продолжавшим неутомимо, с неиссякающим профессиональным куражом ставить смелые архитектурные опыты, отражавшие колоссальную широту диапазона и головокружительное многообразие поисковых решений, чему мог бы позавидовать искусственный интеллект. То, что в его профессиональной судьбе баланс между категориями «призвание» и «признание» склонялся в пользу призвания, думаю, не вызывало у него большого сожаления, поскольку его высокая требовательность к себе делала главным критерием внутреннюю самооценку, и ее он всегда заслуженно проходил на отлично.

Знакомство с папиными работами заставило меня задуматься еще об одной интересной материи — цикличности отечественной истории. Оказалось, что те проекты, которыми папа занимался 30–50 лет назад, сегодня вновь становятся сверхактуальными. Движение на восток, развитие БАМа, Сибири и Арктики опять находятся в центре государственного внимания. Кто знает, быть может, советские архитектурные проекты, в те времена казавшиеся избыточно прорывными и инновационными, сейчас, преодолев инерцию исторического процесса, дождались своего часа, чтобы стать востребованными не только в качестве красивых художественных высказываний из прошлого, но и в качестве практических средств для воплощения в реальность мечты о будущем. Будь я искусствоведом, закончил бы свой рассказ о папе следующей фразой: его тонкие, насыщенные богатой фантазией, интересными образами и глубокими смыслами работы раскрывают блестящее красноречие и мощный темперамент художника, который жил в молчаливом и сдержанном человеке. Но я закончу просто искренним признанием папе в любви и выражением ему большой благодарности за все.

На обложке: Дом В. Гудкова и В. Теличкиной, 2000-е

• Фото:Предоставлены Иваном Гудковым