Архитектура способна управлять эмоциями

• Текст:Евгений Волков
  8 ноября 2026
• Добавить в кабинетДобавлено в кабинет

Михаил Давидович, любопытно узнать, кого Вы считаете своими учителями в профессии? Пожалуйста, назовите этих людей.

Давид Хазанов, Вигдария Хазанова – повезло с родителями. Они оба, часто с разных позиций, были очень преданы Архитектуре. А еще мне всегда везло с моими архитектурными крестными Владимиром Федосеевым и Леонардом Тыдманом, с учителями: с преподавателями изостудии Дворца пионеров, архитектурной спецшколы № 50, с большой и шумной архитектурной компанией моих родителей на коллективной даче в Жуковке, в Доме архитектора, в доме творчества «Суханово».

В МАРХИ учился в группе у Б. Бархина, А. Некрасова, В. Тихонова. Под руководством Б. Бархина и И. Лежавы участвовал во многих архитектурных студенческих и нестуденческих международных конкурсах уже после окончания института; у И. Лежавы продолжаю учиться и сегодня – последний международный конкурс «Город будущего» мы делали под его руководством совсем недавно.

Реальной профессии после окончания МАРХИ меня учила вся замечательная мастерская №12 «Моспроект-1» во главе с ее руководителем В.Лебедевым. Очень многому научила совместная работа с архитекторами М. Беловым, С. Бархиным, Ю. Коноваловым, Т. Яковлевым.

Большая полоса жизни связана с архитекторами Е. Пхором, А. Асадовым. Мы с головой погрузились тогда в проблемы комплексной реконструкции Центра Москвы. В паре с А. Асадовым «спина к спине» работали больше десяти лет в «Моспроекте­-2», позже в «Курортпроекте», где нас хорошо  «тренировали» В. Вайнштейн, Н. Канчели, И. Василевский, В. Мисожников, Ю. Стефанчук.

«Бумажная» архитектура была органична для творческого развития многих мастеров вашей профессии. А какое влияние оказало на вас участие в «бумажном» движении?

У «бумажной» архитектуры было три периода: архаичный, классический и романтичный. «Архаика» пришлась на наше время – до 80‑го года. Тогда еще не было самого понятия «бумажная архитектура», мы занимались таким «протобумажным» проектированием. Это были мечты, а реальность вокруг тогда была достаточно суровой.

Для меня «протобумажное» проектирование началось в середине 60‑х с клаузур, с практических занятий (мастер-классов), университета для школьников при Центральном доме архитекторов. Тогда же я получил и первый конкурсный опыт – был удостоен первой премии университета за проект вертикальной детской площадки. Конкурсы, в которых я участвовал, не были японскими, как в классический «бумажный» период. Это были «Жилище для потерпевших бедствие» (Мадрид, 1975 г.), «Театр будущих поколений» (Париж, 1977 г.), «Архитектура и природа» (Штутгарт, 1980 г.), парк Ла Виллет, Тэт-Дефанс, Опера Бастилии (1981‑83 гг.), театр в Амстердаме (1987 г.) Мне всегда нравились большие конкурсы – как возможность работать в большой компании. Все участники этих больших профессиональных игр – на поверхности и стали замечательными архитекторами. Время от времени все видимся, иногда вместе работаем и дружим до сих пор.

А каким образом взаимодействуют ЗАО «Курортпроект» и Персональная творческая мастерская Михаила Хазанова?

Предпроектные предложения, концепции, конкурсные проекты проще делать в творческой мастерской, в которой нет жесткого распорядка дня, не ощущается табели о рангах – некое «производство ПДС». Мастерская – экспериментальная площадка, малое предприятие с небольшими оборотами, с меньшей ответственностью перед коллегами–соратниками за возможный коммерческий «неуспех».

Риск, сопряженный с занятиями «чистым искусством», уменьшается, а возможность маневра увеличивается, если рядом, за спиной такой мощный проектный институт, как ЗАО «Курортпроект», способный уверенно решать самые сложные профессиональные задачи. «Курортпроект» – одна из немногих живых, чудом уцелевших, не развалившихся с советских времен крупных проектных организаций – во все времена был «на плаву», благодаря уникальному содружеству креативных архитекторов, конструкторов, инженеров, а еще из-за многолетних доверительно-нормальных рабочих и личных отношений дирекции, прежде всего – В. Вайнштейна с руководителями мастерских, отделов, бригад, вообще со всеми сотрудниками. В институте даже в советские времена никогда не ощущалось какого-либо творческого, идеологического, административного гнета. Пока активно развивались отечественные профсоюзные курорты, мне выпадало проектирование на исключительно красивых площадках: в Ялте, в Феодосии, на Дальнем Востоке, на Камчатке, в Средней Азии, в Хабаровском крае, на Байкале… Опыт работы «на выезде», в содружестве с местными проектировщиками, очень пригодился в период строительного безвременья конца 80‑х – начала 90‑х, в это тяжелое, странное, по-своему романтическое время надежд на фоне всеобщего разброда-развала.

Ничего кардинально не изменилось в работе наших мастерских. Так же проектировали объекты для разных, часто весьма экзотических мест; попадались потрясающе интересные заказчики, объекты, удивительные площадки в России, иногда – за ее пределами: во Франции, в Италии, на островах Зеленого мыса, на Сейшелах. Что действительно было вновь – границы привычного замкнутого мира раздвинулись: оказалось возможным проектировать, сидя в Голландии, развлекательный парк для Канады, а в Москве – бизнес-центр для Грузии.

Появился Интернет; новые технологии, знакомые нам лишь по технической литературе, стали вдруг доступны. В Россию хлынули иностранцы – инвесторы, строители, «фирмачи». Стало ясно, что в профессиональном плане при всех сложностях мы достаточно совместимы с немцами, австрийцами, итальянцами, американцами: вполне гармонично дополняем их здоровый западный «прагматизм» своей иррациональностью.

Взаимодействие нашей команды с другими архитектурными мастерскими, инженерными, конструкторскими отделами института «Курортпроект» происходило постоянно в течение 20 лет. Хорошие партнерские взаимоотношения у нас и с проектными, строительными организациями Москвы, области. Для эффективной работы Мастерской важны также устойчивые, уверенные отношения
с государственными, корпоративными, частными заказчиками, инвесторами, девелоперами. Сегодня такая связка в нашей практике работает со знаком плюс.

Михаил Давидович, в прессе к вам прикрепился эпитет «потомственный московский интеллигент»…

Не знаю, слишком пафосно… Слишком лестно. Здорово бы заработать такой высокий «титул». Интеллигенция – лучшее, что у нас было. Но это означает не только полную свободу мысли, но и полный приоритет духовного перед всем прочим. Сегодня у меня, как и у многих других – не всегда получается.

Да, судьба распорядилась так, что из старой прадедовской квартиры на Чистых прудах наша семья за сто с лишним лет так и не вывелась. Для сегодняшней Москвы – большая редкость.

А в чем для вас как для потомственного москвича заключается своеобразие московской среды? Ваша Москва – какая она?

Наша Москва…. Родная, бестолковая, иногда – бессмысленная, непредсказуемо растущая, «вавилонистая» и прекрасная одновременно. Москва – очень разная: уютная до сих пор в даже сильно «раздолбленном» центре, депрессивная, унылая в серединных районах, бесчеловечная на окраинах. С Москвой до сих пор неясно: радиально-кольцевая структура – это было что? Военный палаточный городок времен Золотой Орды, бездумное естественное развитие, как годовые кольца у дерева – или круги по воде от брошенного камня? А возможно, действительно «подкинутая» кем-то из итальянцев схема идеального города, слегка «поплывшая» от нетрезвого, неточного исполнения?

Отчасти Москва – это групповой портрет всех городов страны, местами подправленный, слегка припудренный, местами – испорченный. Метрополия – всегда парадный портрет и одновременно «изнанка» всего общества, всего государства. В разных анклавах столицы легко обнаружить фрагменты всех городов России. Москва – немного Ярославль, немного Казань, Рязань, Екатеринбург, а местами – Питер. Москва для меня город с женским началом. Отношения с ней – как с женщиной – сложные, не всегда объяснимые, но всегда – неравнодушные, независимо от того, какие чувства она вызывает в эту минуту: любовь, ревность, раздражение.

Освобождая место под новую застройку, московские власти сносят как исторические здания 19‑го века («Военторг»), так и позднесоветскую архитектуру (гостиницы «Москва», «Россия»). Как Вы к этому относитесь?

В основном – плохо, но гостиницу «Россия» мне не жалко хотя бы из-за того, что при ее строительстве были снесены уникальные кварталы Зарядья. Полное разрушение – самое радикальное решение проблемы, при желании без него почти всегда возможно обойтись, что-то сохранить, что-то реконструировать.

Историю архитектуры уже пора условно разделить на два периода: доиндустриальный, в котором строительные процессы еще небыли механизированы, когда в замысле (в проекте), а затем в реализации (в исполнении) архитектура была полностью рукотворной, и
индустриальный, начавшийся в середине 50‑х годов прошлого века. Если речь не идет о бесспорных раритетах, то в тот «рукотворный» период снос старых зданий XIX в. при большом желании еще возможно было как-то оправдать неким моральным правом заменять ручную работу – ручной работой. Но в наши дни уничтожение любой постройки доиндустриального периода – ощутимая потеря: «намоленные» стены нельзя заменить каким-либо индустриальным изделием, спроектированным с помощью компьютера, реализованным с применением современных строительных техники и технологий. Новое поколение москвичей, возможно, и не заметит утрату старого и любимого мной здания «Военторга», старого и не очень любимого здания гостиницы «Москва». Но независимо от вкусовых пристрастий восстановленный раритет – уже не раритет. Копия никогда не обретет ценности оригинала: ни души, ни жизни, ни энергии, заложенных в момент создания, в чучелах, в муляжах, в макетах, как известно, не водится.

А вот снос гостиницы «Россия» – возможно, не ко времени затеянный (в Москве есть более глобальные острые проблемы), – дело в принципе «праведное», если, конечно, на этом месте не вырастет что-либо очередное, убивающее масштабом Кремль, Москва-реку, Зарядье. Безусловно, в этом сносе, как и в сносе памятника Дзержинскому на Лубянке или некогда Бастилии в Париже, сегодня реализуется гражданский выбор, при котором все прочее – архитектурное, художественное, историческое – как-то уходит на второй план, уступая место давно накопившимся, вырвавшимся на свободу общественным эмоциям.

Вы считаете, что любое сносимое здание ценно, или есть какие-то критерии – что-то можно сносить, а что-то нет?

«Архитектурный антиквариат» (настаиваю на этом понятии) должен быть признан антиквариатом и оцениваться, соответственно, как антиквариат. Определенная антикварная стоимость есть у каждого старого здания, у каждой постройки, у каждой мостовой доиндустриального периода. Это давно подтверждено энтузиазмом «черных искателей» при разборке исторических зданий и сооружений. Выполненные вручную кирпич с клеймом, дверная ручка, кафельная плитка, вьюжка, старая печная заслонка имеют конкретную антикварную цену, которая тем выше, чем больше времени отделяет нас от архитектуры и дизайна доиндустриального периода. Несколько лет назад, в связи с проблемами реконструкции Большого театра, которым мы тогда занимались, я интересовался критериями антикварных оценок предметов, имеющих и утративших возможность современного утилитарного использования. Там много позиций, которые возможно даже без изменений, один в один перенести на оценку старых зданий и сооружений, добавив, конечно, еще наши критерии – градостроительные архитектурные, конструктивные. Нет, ничего нельзя упрощать: вся историческая городская среда – результат бесчисленных трансформаций, наслоений, но происходили они в ином темпе, иными способами, постепенно, не так «враз», как это происходит сегодня.

Определение предмета охраны, дифференцированный подход ко всем структурным составляющим каждого существующего исторического
объекта мне кажутся обязательными. Любая реконструкция, будь то город, район, квартал, здание или пьедестал неуцелевшего памятника – все должно быть направлено на предельно полное сохранение исторических подлинников. Культурный компромисс всегда может быть найден, если стараться его найти.

Никогда не соглашусь с тем, что в конкретных условиях сегодняшней Москвы, ничего не разрушая, нельзя перекрыть, к примеру, старый Копьевский переулок и задворки Большого театра легким, призрачным остекленным пассажем. Также не вполне понятно, почему нельзя в «никаком» (после реконструкции 1962 года) заднем фасаде поздней пристройки к зданию пробить новый проем для загрузки – выгрузки декораций. Наслоение исторических пластов, культур, цивилизаций – самое интересное в любом старом городе. Важно, чтобы эти пласты «считывались», не исчезали, чтобы вместе с ними не уходили какие-то тени, городские мифы, легенды, не исчезала бы определенная аура, энергия – то, что сегодня принято называть «памятью места».

Свою архитектуру Вы тоже причисляете к индустриальному, нерукотворному этапу?

Полностью из своего времени может «выпрыгнуть» разве что «бумажная» архитектура, проекты, «от рождения» не рассчитанные на реализацию.

Обидно, конечно: наши объекты, как и мы, не бессмертны, и то, что строится сегодня, тоже имеет свой ограниченный срок жизни, вряд ли больший, чем 150-200 лет. Всегда при этом есть слабая надежда, что следующие за нами на отдалении 2 веков сочтут, что ничего лучшего на этом месте придумать уже нельзя – тогда есть шанс, что что-то оставят, возможно, реконструируют, но, вероятнее всего, в конце концов, – разберут, снесут, заменят. Вся современная архитектура все-таки сродни судостроению, авиационному, автомобильному дизайну. Вот, предположим, старый «Фольксваген-жук» – машина, идеальная по дизайну. Его производство прекратили, и часть этих машин пошла под пресс, часть еще бегает по улицам, набирая антикварную ценность, а часть уже хранится в музеях автомобилестроения.

Какие-то здания – представители индустриальной эпохи – останутся, возможно, будут реставрированы, какие-то – реконструированы, но многие (и уже видно, какие), скорее всего, уничтожены.

Когда Вы в своих интервью называете современную архитектуру, в том числе и ваши постройки, «технологическим мусором», «временной упаковкой для сегодняшней жизни», не противоречит ли это самой сущности архитектуры? Или старые формулы и критерии (в частности, знаменитое витрувианское «польза-прочность-красота»), уже неприменимы к сегодняшней архитектуре?

Вы знаете, уже мои учителя не все были с этим согласны и говорили, что витрувианская триада не есть догма. Польза, прочность, красота существуют и вместе, и порознь. Иногда эти начала борются друг с другом, кстати – за их борьбой очень интересно наблюдать.

Никаких жестких правил, аксиом в архитектуре, как и в искусстве, сейчас, слава Богу, не существует: вокзал легко становится музеем, старая бойня – многофункциональным общественным центром, завод – респектабельным жилым кварталом; фабричная труба, водокачка, телебашня – главными городскими монументами. Случается в каком-нибудь объекте такое: функциональные решения бессмысленны, конструкции нелогичны, помещения неудобны, фасады некрасивы, а в результате – архитектурная достопримечательность, которой не хватало городу, поселку, деревне.

В чем, по-вашему, «содержание» архитектуры? Какие идеи она может выражать?

Архитектура – это жизнь. Она направлена на пространственное преобразование мира и его совершенствование. Архитектура – результат строительства, а строительные усилия всегда требуют координации, всегда кем-то корректируются по пути. Проект неизбежно трансформируется при его реализации в строительстве, и не всегда по воле архитектора. Поэтому архитектура еще во многом искусство замысла, ремесло разработки и, что очень важно, мастерство разъяснения и убеждения.

В широком смысле для меня архитектура – это искусство совершенствовать мир. Изменять мир можно и в ту, и в другую сторону, но если идея, лежащая в основе пространственного замысла, гуманна, человечна, мир должен меняться к лучшему. Архитектура – отчасти замкнутое сообщество, несмотря на избыточное общение с заказчиками, инвесторами, строителями – со всем светом – у нас свой язык; свои правила поведения, этика, традиции, своя шкала ценностей.

Что делает архитектуру искусством?

Уверен, архитектура участвует в каком-то еще не изученном энергообмене, излучает, генерирует, трансформирует энергию, перенаправляет ее потоки, концентрирует или распыляет их в пространстве. Не думаю, что эта энергия поддается расчету, даже если вдруг будет найден какой-либо способ ее измерения.

Тем не менее, уже есть такой надежный инструмент – интуиция. Она приходит на помощь, подсказывает. В момент рождения архитектурного замысла все происходит как-то само по себе, в общении с собственной душой, еще с чем-то или с кем-то извне, с тем, «кто» или «что» обеспечивает движение мысли, руки по бумаге (у кого-то, наверное, – курсора по экрану). Интуиция – вечный собеседник в общении с собственной душой, третий, невидимый, но ощущаемый участник любого диалога, а также то, что «повисает» в наэлектризованном воздухе обсуждения проектных решений при любой командной архитектурной игре.

Рефлексии, эмоции – важные составляющие любого творческого процесса в архитектуре, которому свойственно находиться между иррациональным и рациональным, смысл которого – в достижении взвешенного равновесия этих сторон. Если в искусстве ведущим является иррациональное начало, а в науке, технике – рациональное, то при наличии свободы выбора выбор для архитектора определяется исключительно чувством, интуицией. Эмоции все равно у нас впереди, какие бы ни «подтягивались» обоснования, расчеты, аргументы.

Архитекторы в своем большинстве не столь рефлексивны, эмоциональны, как люди искусства, но своими проектами создают эмоциональное поле достаточной силы, чтобы и настроение, и состояние человека изменялось. Мне кажется, Архитектура – искусство уже потому, что, помимо всего прочего, создает эмоции, не только манипулируя ими, но и транслируя их на расстояние.

Какие чувства должен испытывать человек, воспринимающий вашу архитектуру?

Мне хотелось бы, чтобы у него улучшалось настроение, чтобы помимо утилитарного удобства, комфорта ему было интересно, избыточно информативно, чтобы он с удовольствием, без напряжения считывал какие-то архитектурные слои один за другим. Чтобы первая идея – первый слой – его остановил, второй – заинтересовал, третий – заинтриговал, четвертый – потребовал взглянуть еще глубже, а в пятом он нашел бы себя. Мне все-таки кажется, что архитектурой можно реорганизовать, реформировать жизнь.

Если существует какой-то усредненный «общественный вкус», то в чем он заключается?

Общественный вкус есть, и для меня это одна из сложных конъюнктурных сторон. Конъюнктура – обстоятельства – это тот же контекст, просто есть обстоятельства места, а есть общественные, социальные, экономические, этические обстоятельства. Мы лишь условно свободны в выборе: каждая трансформация окружающего мира происходит как рефлексия на какие-то требования жизни, поэтому любой идеальный замысел сталкивается с жесткими реалиями, которые его ограничивают, изменяют, иногда опрокидывают.

«Бумажная» архитектура от этого как раз не страдает, потому что там идеал остается у тебя в душе, на бумаге, в виртуальном пространстве.

В смысле общественного вкуса – и вчера, и сейчас – люди дезориентированы во всем. Мне кажется, что и сама российская архитектура сейчас в поисках, сомнениях – она только «проявляется». Происходит момент преодоления исторических комплексов, становления. До такого яркого подъема архитектуры, как в 20‑е годы, когда наши архитекторы задавали тон всему миру, к сожалению, пока далеко. Хотя кто знает, возможно, произойдет какой-нибудь чудесный поворот в общественном сознании – наше искусство всегда было непредсказуемым.

Почему, по-вашему, революционные изменения 1917 года породили рождение нового архитектурного языка, а кардинальный перелом 1991‑го года не вызвал подобных процессов?

Мне кажется, что важен «предреволюционный воздух»… В 20‑е годы «прорвавшиеся», выпущенные на свободу революционные настроения заполнили имевшийся вакуум, пришли новые люди – потребовалось новое искусство, новая архитектура. А в 91‑м году старые структуры не были сломаны, лишь на время отступили в тень. А когда снова вышли на свет – не расстались со всеми своими вкусовыми пристрастиями, и предреволюционный воздух 70‑80‑х, диссидентский, протестный, прозападный, так и не заполнил вакуума, потому что никакого вакуума не было. Там все уже было заполнено тем же искусством, теми же людьми, которые слегка подвинулись и отчасти «перекрасились». По ощущению, в начале 90‑х у нас был, конечно, революционный подъем, время надежд, ожиданий перемен после развала Большой империи, а на деле произошла лишь некая рокировка. Идет медленная смена поколений, и так же медленно на смену одной творческой ориентации приходит другая.

Как ощущает себя архитектор, переживая смену эпох?

Архитекторы вообще представляют собой достаточно обособленное сообщество со своими неписаными законами, со своими героями, антигероями, со своим кодексом чести. Во все времена мы жили по каким-то другим правилам.

Я на самом деле не без ностальгии вспоминаю архитектурное содружество в советское время, когда были архитектурные обозрения в библиотеке Дома архитектора, которые вели Е. Асс, Л. Волчек, А. Родионов, Ю. Аввакумов, когда два с половиной иностранных архитектурных журнала, чудом попавшие в какие-то города России, ходили по рукам, раздирались на части, когда о мировых архитектурных премьерах сообщалось, разве что в маленькой колонке «Иностранных новостей» на последней странице журнала «Архитектура СССР».

Мир тогда делился на «своих» и «чужих», был просто устроен, поляризован. Архитекторы изо всех сил старались не влезать глубоко в идеологическую область, пытались «сохранить себя», удерживаясь в сфере науки и техники, хотя архитектуру не без оснований часто пытались затащить в идеологию. Но архитектурный мир в большинстве своем сопротивлялся. Странно: жесткое «компрессионное» время выдержали все творческие профессии, а вот более либеральных, ласковых времен многие не выдержали. Очень многих рассорили деньги, бизнес, конкуренция. А вот архитектурный мир, несмотря ни на что, устоял и до сих пор достаточно корпоративно дружный.

Вам не кажется, что сегодняшнее состояние отечественной архитектуры сильно уступает состоянию архитектуры на Западе?

Нет, не кажется. Что сильно уступает – совершенно не кажется, в идейном плане между «нашими» и западными архитекторами разницы никакой, а вот технологически они, безусловно, впереди. С нашей архитектурой злую шутку сыграла в этом смысле дешевизна ручного труда, наемной рабочей силы. Не нужны высокие технологии, если дешевле обойтись без них. Невостребованность многих современных технических решений – очень серьезное противодействие инновациям, экспериментам, качественной архитектуре.

Сегодня, мне кажется, отставание в архитектурной квалификации практически преодолено. Но «бреши» еще существуют. Были годы не трагичные, но драматичные, когда надо было быть беззаветно преданным профессии, чтобы в ней задержаться. В итоге целое поколение архитекторов, тех, кому сегодня 35‑45 лет, оказалось каким-то образом «выбито»: уехали на Запад либо переквалифицировались – стали художниками, дизайнерами, менеджерами.

Появлению острых, суперсовременных, ярких архитектурных решений отчасти препятствует чрезвычайно сложная, запутанная, бюрократическая процедура прохождения проектов, прикрывающая волюнтаризм чиновников, единолично принимающих решение, отчасти архитектурная непросвещенность инвесторов, заказчиков, населения, для которых архитектура – до сих пор исключительно «квадратные метры».

Приглашаемые иностранные «звезды», по-вашему, поднимут общий уровень или сами усреднятся, увязнув в отечественной реальности?

«Звездность» вообще архитектуре как коллективному творчеству противопоказана, а нашей архитектуре – вдвойне. Сейчас принято персонифицировать архитекторов и объявлять их «звездами», но наша профессия все советское время продержалась на том, что архитектура – результат коллегиального труда: и «прорываться», и «оборону держать» вместе легче, веселее, результативней. Архитектора, руководящего коллективом, можно сравнить с режиссером, который подбирает талантливых актеров в свою труппу: без хорошей труппы не сможет себя проявить ни театр, ни режиссер.

Многого не жду от появления иностранных архитекторов, даже самого высокого класса, на нашей территории, но вижу, безусловно, положительный момент в том, что, с одной стороны, их проекты, возможно, «развернут» головы нашим начальникам, инвесторам, заказчикам – они начнут думать о современной архитектуре более почтительно, а с другой стороны, – это полезное общение для архитекторов России и «свежий взгляд извне» на нашу архитектуру. Было бы хорошо, если вслед за иностранными архитекторами, инофирмами в нашу архитектуру пришли бы высокие технологии и передовая техника, но есть сомнения, так как на нашей почве, по традиции, все импортное плохо приживается.

С какими людьми и с какими процессами Вы связываете перспективы развития качественной архитектуры в России?

Я считаю, что это как раз те люди, те коллективы, работы которых вы представляете или еще будете представлять в спецвыпусках «Татлина». Это А. Скокан, С. Скуратов, Ю. Григорян, Е. Асс, А. Боков, многие другие – «слева» и «справа» – вы их все знаете. Талантливых, ярких архитекторов у нас, возможно, больше, чем на Западе, но нет общественного интереса к архитектуре, а просвещенных архитекторов, инвесторов, заказчиков, начальников – просто по пальцам пересчитать. В последнее время каждая архитектурная команда пыталась вырастить своих заказчиков, кому-то это удалось, – но это капля в море. Многие архитекторы давно сдались, больше не сопротивляются, делают то, что просят, что требуют, даже приказывают, ожидая прихода «своего» просвещенного клиента.

Многие, и я в том числе, до сих пор исповедуют теорию малых дел, считая, что со временем возрастающее количество случайно возникающих интересных в архитектурном плане штучных объектов приведет к новому градостроительному качеству. Отсутствие подлинного общественногоинтереса к архитектуре, градостроительству, транспорту, экологии имеет давнюю историю, и неудивительно, что архитекторы в первые постсоветские годы полностью отдали градостроительную инициативу чиновникам, инвесторам, застройщикам, девелоперам. В итоге страна в градостроительном плане развивается абсолютно стихийно. В погоне за «короткими» деньгами сносятся старые кварталы, средовые памятники, застраиваются открытые общественные пространства, прибрежные парковые зоны.

Может быть, сегодня кто-то и думает о будущем, о расселении, о транспорте, об экологии, о миграции с комплексных градостроительных архитектурных позиций, но никакой общественно значимой градостроительной дискуссии вот уже лет 20 не происходит.

Как Вы считаете, насколько наше общество, в том числе его образованная часть, вообще интересуется архитектурой?

В последнее время стали гораздо больше интересоваться, спасибо профессиональным масс‑медиа: многолетней еженедельной ТВ-передаче «Архитектурная галерея» И. Коробьиной, профессиональным изданиям. Но их постоянно забивает и вытесняет «гламур». Во многом общественный интерес просыпается из-за того, что те, кого принято называть «средним классом», озабочены сделками с недвижимостью, городской и загородной. Люди стали что-то смотреть, читать журналы, думать об архитектуре. Но какие журналы, как думать? Знакомство с архитектурой как одной из главных сторон жизни должно, конечно, начинаться с детства.

Пришлось как-то в 90‑х провести несколько занятий по обмену в американских школах. В продвинутых средних школах США есть курс лекций по истории, семинары, занятия, на которых архитекторы рассказывают о современном градостроительстве, о современной архитектуре; на практических занятиях школьники рисуют, делают аппликации, режут макеты – точно так же, как это делается в нашей школе-студии «Старт», в университете для школьников ЦДА, в студиях и кружках многих городов России.

В России «архитектор», «дизайнер», «девелопер» – слова, уже ставшие модными, а «урбанист», «градостроитель» – до сих пор для всех нечто непонятное. Обидно, что уровень понимания градостроительных проблем и обществом, и теми, от кого напрямую зависит развитие наших городов, наше градостроительство, остается во многом ниже «ватерлинии».

В последнее время вам приходится много работать с объектами, в которых государственные органы выступают заказчиками…

Такие объекты попадают к нам или в результате конкурса, в котором мы добровольно участвуем, или случайно, когда обращается кто-то из наших старых заказчиков, перешедших на работу в какую-либо госструктуру. По старой семейной традиции, достаточно настороженно отношусь ко всем государственным и властным структурам, но считаю, что архитектура способна изменять людей, и даже тех управленцев, менеджеров, чиновников, кто сегодня находится у власти.

Думаю, архитектор должен все-таки давать фору людям (в том числе начальству), которые, не имея архитектурного образования, не могут хорошо ориентироваться ни в нашей сложной профессии, ни в нашем языке, ни в наших категориях. Трудно, нудно, часто неблагодарно, но надо тратить время на разъяснение, на адаптацию, на «ликбез». С другой стороны, отстаивать свои архитектурные решения бывает трудно с любым клиентом – с государственным, с частным, с заинтересованным, с пассивным, с инициативным; многие не понимают, что в архитектуре, как и в медицине, политике, экономике, не каждая ошибка легко исправима.

Так получилось, что по проектам нашей Мастерской строятся комплексы административных зданий для Правительства Москвы, Мосгордумы, Правительства Московской области. При этом совершенно не задаемся целью создавать некий реалистичный портрет действующей власти, так как в любом случае это дело неблагодарное – ему никто не обрадуется: ни общество, ни коллеги, ни друзья, ни сама власть. Мне кажется, что архитектор всегда должен следовать своим представлениям «о добре и зле», своим пространственным идеалам, своим представлениям о репрезентативности, по возможности «подтягивая» к ним заказчика.

Есть у вашей Мастерской такие объекты, за которые сейчас вам неловко?

К сожалению, несколько наших недостроенных объектов в силу разных причин полностью вышли из-под контроля еще в процессе реализации. Случалось, что те, кто приходил за нами, так или иначе продолжал нашу линию, но иногда эта линия оказывалась полностью перечеркнутой. У нас есть немного таких «скелетов в шкафу», другое дело, что, если наши решения в объекте полностью опрокинуты, мы их стараемся никому не показывать.

Какими из проектов Мастерской Вы довольны, какие ваши любимые проекты?

Любимое – все, что построено. Каждый такой объект – большая полоса жизни. Это дом на Большой Грузинке, поликлиника на Остоженке, это дом в Тбилиси, у которого сложная судьба, но в том виде, в котором мы его оставили, мне он нравился; мемориальный комплекс в Катыни и строящиеся сегодня административно-общественный центр Московской области, но я как-то еще боюсь сглазить – он еще не сдан в эксплуатацию.

Расскажите, пожалуйста, подробнее о проекте мемориала «Катынь». Насколько я понимаю, он до сих пор не реализован целиком, но ваше решение, как мне кажется, вышло очень интеллигентным. Вам удалось уйти от помпезности, которую все привыкли видеть в мемориальных сооружениях. Что стало для вас основной идеей этого проекта? Как Вы пришли к такому решению?

Нам этот проект достался в результате выигранного конкурса. Было 10 проектов, очень серьезный состав участников.

У каждого объекта есть какая-то тема, ключевые слова, но слова – это второе, главное – настроение, интонация. Главное в проекте «Катынь» – память, покаяние. Расстреливать в этом лесу начали задолго до войны. Сколько точно там лежит советских граждан – до сих пор не известно. Катынский лес стал известен всему миру из-за расстрелов в 40 году польских офицеров, сдавшихся Красной Армии. История позорная, тяжелая, подлая: за ней следовала история очень долгого государственного вранья…

«Катынь» – это очень малобюджетное решение. Весь мемориал – 90 гектаров, по деньгам – как один подмосковный коттедж на Рублевке, поэтому мы ориентировались на недорогие материалы.

Были очень интересные идеи: одновременно велись поиски расстрельных ям, рыли шурфы, и там, где кости не находили, над землей прокладывали дорожки, получались такие замысловатые ходы с пандусами, спускающимися к могилам. Нам с нашими смоленскими коллегами удалось реализовать лишь часть конкурсного проекта: главное обвалованное входное сооружение – пропилеи с проходом из мира живых в мир мертвых, дорожки, несколько памятных знаков. К сожалению, остался нереализованным «Горизонтальный монумент» – пандусное сооружение, нависающее над высоким берегом Днепра. К нему должны были сходиться все поднятые над землей и лежащие на земле дороги. Это, по замыслу нашего проекта, был главный символ Мемориала – «Дорога в вечность».

Какие у вас отношения с проектом здания ГЦСИ? И какова его дальнейшая судьба?

Любимый проект. Но его вторую очередь – башню – уже зарубили, и ее, наверное, уже в таком виде, как мы ее задумали, никогда не будет. Для первой очереди объекта все складывалось хорошо, мы разные премии за него получили. Но башню все равно строить не будут, потому что все кого-то, чего-то боятся. Главный контраргумент – то, что ее будет видно с Садового Кольца. Я вообще не понимаю, почему мы должны строить в центре исключительно здания, не видимые ниоткуда. Уверен, что если эта башня была бы построена, достаточно скучный район мог бы оживиться.

Вообще с этим проектом работалось проще, чем с другими, тут был полный альянс с заказчиком. Потому что директор ГЦСИ – М. Миндлин – и заказчик, и дизайнер. Он действительно стал полноправным членом команды, более того – только его въедливостью проект был доведен до конца, «до дверной ручки». Поэтому мы считаем его архитектором.

Проект реконструкции Большого театра в ходе всех согласований претерпел сильные изменения. Можно ли будет считать вас автором того проекта, который в итоге будет осуществлен? Какие-то из ваших смелых идей Вы все же надеетесь воплотить в жизнь?

Большим театром уже несколько лет не занимаемся – для нас эта тема закончена. Сначала наша Мастерская вместе с моим другом – архитектором М. Беловым – участвовала в закрытом конкурсе и выиграла его. Для нас участие в проекте реконструкции Большого театра было ностальгическим воспоминанием о том нашем первом архитектурном конкурсе в Париже в 1977 году. Проект назывался «Идеальный театр» – театр для будущих поколений.

Наша команда, выступавшая под руководством профессора И. Лежавы, разработала концептуальный проект реконструкции Большого театра и близлежащих кварталов, объединенных в театральный район Москвы. Приступив к Большому театру через 20 лет после первого конкурса, мы предлагали менее радикальные варианты, более радикальные варианты, но в итоге наши предложения: стеклянная площадь перед театром (над расширенным фойе), крытые стоянки для театра на углу Кузнецкого моста, пассаж – перекрытие Копьевского переулка – всё не прошло. В какой-то момент мы с М. Беловым решили, что будет честно дистанцироваться от проекта. Им должны заниматься те, кто более подготовлен для такой кропотливой реставрационно-реконструктивной архитектурной работы. Архитектор Н. Шангин, с которым мы много лет работали в нашей Мастерской, взялся довести это дело до конца, и я верю, что его Мастерская с этим отлично справится.

Вы проектируете самые разные объекты – от частных домов до правительственных комплексов. Есть ли что-то неизменное, что, при всем разнообразии форм и типов, присуще вашей архитектуре?

Неизменной остается только какая-то интонация, возможно, какая-то энергетика – то, что, мне кажется, проявляется само собой. К сожалению, у архитекторов редко случается возможность полностью управлять своими проектами. В интерьерах комплекса административно-общественного центра Московской области в нашем поле видения только общие, пространственно-композиционные решения интерьеров, большие пространства, но конкретный дизайн делают другие команды, напрямую, без нашего участия, согласовывая решения с заказчиком. Жаль, что, как правило, мы не имеем возможности реально участвовать в дизайнерских решениях, которые, по идее, должны быть неразрывно сопряжены с архитектурой.

В чем Вы черпаете вдохновение?

Когда все в порядке – надо это ценить, так как в любой момент неизвестно, что будет дальше. От всего нормального и обыденного надо уметь получать удовольствие, а уж от отдыха – «на полную катушку».

Люблю смену впечатлений, поездки, путешествия. И всю жизнь мне с этим везло. На работе для меня очень важна энергетика, как в любой компании – когда есть история отношений, когда людям приятно находиться вместе.

Вы можете сформулировать свое творческое кредо?

Верю в то, что миром правит гуманное начало, и в то, что как ты относишься к миру, так и он относится к тебе. А еще верю в то, что мысль материальна, и если чего-то сильно желать – обязательно сбудется.