Архитектура должна быть уместной

• Текст:Софья Кондрашина
  11 октября 2026
• Добавить в кабинетДобавлено в кабинет

– Начать наш разговор хотелось бы с периода вашего обучения в Московском архитектурном институте (МАрхИ). Ваша дружба началась со студенческой скамьи?

Дмитрий Величкин (Д. В.) – Мы знакомы с Николаем Николаевичем с 1974 года. Мы познакомились еще детьми – учились вместе в художественной школе. Потом поступили в архитектурный институт, правда, в разные годы: я в 1977 году, Николай – в 1976-м. После окончания института наши пути разошлись, но ненадолго. Николай работал в крупном проектном институте, а я преподавал в МАрхИ и учился в аспирантуре. Затем Николай предложил сделать совместный проект реконструкции театра-студии «На досках» Сергея Кургиняна в центре Москвы, во Вспольном переулке. Николай в то время был большим любителем театральных студий. Мы после работы, вечерами, стали заниматься этим проектом на общественных началах. Когда же мы глубже погрузились в проект, то поняли, что должны посвятить ему все основное наше время. Так образовалась наша мастерская, которая состояла из двух архитекторов – Николая и меня. Это был декабрь 1988 года.

Николай Голованов (Н. Г.) – Время было совсем другое – это было начало перестройки. Молодым архитекторам хотелось проявить себя. Это желание нас и объединяло с Дмитрием, потому что мы искали любую возможность самостоятельного творчества.

Движение андеграундных театральных студий на тот период было новым, им был предоставлен широкий диапазон творческой и экономической деятельности в рамках существовавшего миропорядка. Театральные студии могли при себе создавать любые творческие лаборатории – от музыкальных до танцевальных и архитектурных. На базе этого эксперимента сложилась и наша мастерская. Вообще, театральная тематика всегда очень увлекательна и неожиданна. Один театр можно проектировать всю жизнь.

– Это желание проявить себя подтолкнуло вас к созданию сложных, детализированных форм и обращению к стилевой архитектуре? Если сравнивать ваши ранние проекты и современные, то заметно, что со временем ваша архитектура стала более минималистичной.

Д. В. – Какой арсенал имел молодой архитектор нашей закваски? Это хорошее академическое образование – мы еще и художники, помимо того, что архитекторы и инженеры. Эти знания хотелось как-то использовать. Тогда была возможность участвовать в концептуальных конкурсах, в которых философия проекта была важнее самого объема. В то время мы были участниками движения бумажной архитектуры, но все-таки нам хотелось строить. То, что мы предложили Сергею Кургиняну, это была действительно детализированная, хорошо нарисованная архитектура. Большую часть из того, что мы предложили, нам удалось построить. А потом работа кончилась, крупных объектов у нас не было, и мы занялись частной практикой.

Н. Г. – До 1990-х годов мы все были постмодернистами. Это была эпоха полученной свободы – стали появляться небольшие мастерские и частные заказы. Проекты, созданные в то время, отличает большая увлеченность контекстом, историческими аллюзиями. А что нас подтолкнуло к такому началу творческого пути? Мы получили заказ на интерьеры квартиры американского бизнесмена. Он нас спросил: «Что вы можете предложить как некий феномен русской культуры?»

Нам очень нравилась архитектура русского модерна, потому что она пластична и дает много поводов для формотворчества. В то время это было противопоставление контексту, существующему уровню проектирования и конечному продукту, который выпускали все проектные институты.

В интерьерах мы решили соединить неоклассику и архитектуру ар-нуво. Нашему заказчику эта идея очень понравилось, так как ничего подобного он не мог получить на своей родине.

Д. В. – Мы придумали концепцию: квартира – это некая сублимация путешествия Иванушки-дурочка из одного царства-государства в другое, поэтому пространство этой квартиры имело анфиладное построение. Каждая комната отличалась от предыдущей. Кабинет – это царство морского царя. Было Дамасское государство, был итальянский дворик с аркадой. Это была придуманная сказка. В этом не было никакого стеба, мы это делали от души, мы так чувствовали. Наверное, такое решение было связано с нашей романтичностью и романтичностью заказчика. При этом все было выполнено очень качественно, так, как это делали в XIX веке. Для нас это был хороший опыт, мы поняли, что художественные технологии в России живы. У нас не было никаких проблем с поиском людей, которые могли бы оттянуть колонну в гипсе и выполнить ее в технике лощеного мрамора или сделать альфрейную роспись. Потом владелец квартиры пригласил в Москву журналистов и фотографов из Architectural Digest, чтобы сделать материал о своей квартире. Так получилось, что мы единственные русские архитекторы, работа которых была опублико- вана в американской версии журнала.

– Как вы считаете, архитектура должна быть сложной?

Д. В. – Она должна быть уместной и своевременной. Любое время диктует нам свои условия, хотим ли мы этого или не хотим. Если ты занимаешься реальной практикой, ты обязан быть в струе времени.

Архитектура – это рефлексия на общество, которое всегда разное.

Что такое Россия на пороге путча? Это нищета, полки пустые, отсутствие денег и материалов, но это и время появления первых богатых людей, искушенных жизнью на Западе. Еще одна составляющая – это менталитет вчерашнего советского человека и сегодняшнего нового российского буржуа, у которого представление о комфортной жизни обязательно связано с классицистической архитектурной формой. Кроме того, сегодня время диктует использование новых возможностей и технологий, о которых нельзя было даже мечтать 25 лет назад.

Н. Г. – Со временем стали появляться другие заказчики, которые понимали, что современное тоже может быть привлекательным, только в другой обертке и на другом технологическом уровне.

Хотя в области частного заказа в любой срез времени люди делятся на три категории: 50% – консерваторы, 20% – новаторы, а остальные – вообще не знают, что им надо.

Для нового пласта заказчиков, новаторов, архитекторы предлагали современные направления – модернизм, минимализм. Все эти современные «измы» постепенно входили в практику.

– Вы уже заговорили о взаимодействии архитектуры и общества. Почему, на ваш взгляд, сегодня люди, в основной своей массе, абсолютно равнодушны к архитектуре?

Д. В. – Время изменилось настолько, что поменялись ценности. Если взять энциклопедию начала XX века и открыть на слове «архитектура», то там будет написано – «мать искусств». Более того, идеология государства весь постконструктивистский период до неоклассики предоставляла некий красивый продукт будущей счастливой жизни. Мои родители вспоминают, как в 1950-е годы на Тверской стояли увражи, демонстрирующие, например, как будет выглядеть будущий Ленинский проспект. Все могли увидеть это красивое каменное искусство, которое будет украшать среду будущих поколений. Идеология государства сделала ставку на эту архитектуру. 1960-е годы – это борьба с излишествами, потом настало время превращения архитектурной профессии в машину, которая должна создавать квадратные метры – как можно дешевле и проще. В 1980-е годы наконец-то поняли, что среда типовых домов губительна, поэтому книга Чарльза Дженкса «Язык архитектуры постмодернизма» начинается с фотографии сноса жилого квартала в Сент-Луисе, причем прекрасных домов, нам такие в Союзе и не снились. Период постмодернизма демонстрирует, что есть более сложное отношение к архитектуре, но на идеологическом уровне в Советском Союзе это никак не принимается.

Более того, если в менталитете европейца архитектор – это великая профессия, то здесь архитектор – это ненужное звено, так как оно не способствует зарабатыванию денег на строительстве. Зачем вообще нужны архитекторы? Метры-то и без них получаются! Это отражается и в менталитете не только государственных деятелей, но и вообще общества.

Есть только очень небольшая часть людей, которая смотрит на архитектуру как на произведение искусства, которое улучшает качество жизни. Этих людей становится все меньше и меньше. При этом никто не задается вопросом: «Почему так приятно поехать во Флоренцию и насладиться красотой архитектуры?». В этом смысле профессия архитектора сегодня в нашем государстве не востребована. Всем только важно, чтобы был теплый сортир, а то, что это за среда, и что в этой среде важны детали, пропорции, стилистические характеристики, что есть какие-то сверхзадачи, которые наша профессия должна решать, это отсутствует. Исходя из этого, и заказы, которые доходят до архитекторов, как правило, строятся на кабальных условиях, превращая сложную синтетическую профессию в утилитарную. Я считаю, что это связано с идеологическими установками государства или же – с их отсутствием.

Власть предержащие, которые не понимают ценности архитектуры, никогда не создадут среду, которая будет гармонична. Разрушая объекты культурного наследия, они покушаются на уничтожение самого ценного – культуры и истории.

Н. Г. – Развитие общества в крупных городах идет по принципам глобализации. Такой народ ценит комфорт – от экологии до средств передвижения и дизайна. Пластическую форму сейчас могут понять немногие, но они могут оценить, удобно ли им доехать от точки A до точки B, есть ли озелененные участки и велодорожки, – народ это и требует.

Можно, конечно, сослаться на постановление Хрущева, в котором он перечеркнул идеологическую составляющую архитектуры, и началась планомерная работа по переводу нашей профессии из области искусства в область строительства, связанную с созданием квадратных метров. А может быть, какой-то космический луч прошел мимо поколения.

– Нужна ли современной архитектуре глобальная идея как таковая?

Д. В. – Западная архитектура сегодня – это торжество технологий и математики, но такие сложные объекты можно пересчитать по пальцам. Все остальное – даже не интересно, потому что это те же самые метры. Все то супермодное, что сейчас есть в Москве – это вторичный слой, это то, что проектировали европейские архитекторы 10 лет назад. Кто сказал, что Россия – это Европа? Мы – евроазиаты, у нас более сложная культура. Слепое копирование разрушает лучшие градостроительные традиции, заложенные архитекторами-теоретиками в 1970–80-е годы.

Технологии в наше время очень быстро устаревают – планарное, структурное остекление сегодня уже не интересно. Надо как можно сложнее сломать форму, сделать какие-то невероятные телодвижения, чтобы быть модным. Это неплохо, именно этому мы и учим студентов, но когда за всем этим нет глобальной идеи, то теряется смысл.

Архитектура всегда имела идеологию, и она четко прослеживалась через композиционные приемы, декор, которые возникали всегда как реакция на процессы в обществе.

Н. Г. – Но кто формирует идею? Либо ее приносит партия или правительство, и тогда задача архитектурного сообщества – ответить этому призыву, либо некоторые одаренные свыше представители профессионального сообщества формируют новые идеи, которые потом принимаются обществом.

Сейчас эпоха безиделогичности, безвременья, и ни профессиональное сообщество, ни государство эти идеи не могут предложить.

– Архитектурное сообщество существует в неком контексте, разве оно может быть независимым и самостоятельно формировать идеи? Например, концептуальные идеи Ле Корбюзье были ответом на запрос времени.

Н. Г. – Как не может? Художник может все!

Д. В. – Здесь я с тобой поспорю. Архитектурное сообщество, если оно разобщено, оно ничего не может, потому что каждый думает, как бы получить заказ, как бы выжить в кризисных условиях.

Н. Г. – Никто никому не мешает быть героем – сиди и изобретай, вдруг кому-то это понравится.

– Герой тоже формируется в определенном контексте.

Д. В. – Я вообще против героев, потому что нам легче совершить подвиг, чем просто постоянно честно делать свою работу и каждый день быть счастливыми.

На Олимпиаде был совершен подвиг вместо того, чтобы сделать все без нервов, без ошибок, без смертей на стройках, когда люди умирали от инфаркта, потому что забыли проложить кабель или поставить трансформаторную подстанцию. Зачем архитектор-то нужен? Лучше подвиг совершить.

– Вы регулярно участвуете в различных конкурсах (это и проектирование жилых кварталов Сколково, и Музей современного искусства). Ощущаете ли вы, что их статус в последнее время изменился?

Н. Г. – Проблемы остались прежние. Победитель конкурса абсолютно не уверен в том, что его право на реализацию будет абсолютным, и он сможет довести свою идею до конца.

Сейчас получается, что архитекторы могут упражняться в конкурсах, но все равно потом будет реализовано то, что выгодно власть предержащим и заказчикам. Это взаимодействие между обществом и архитектурным сообществом проявляет всю ничтожность положения нашей профессии в России.

Даже в цивилизованном мире этот инструмент не совершенен, потому что в большинстве случаев заказчик хочет получить продукт, который он заранее придумал. Там конкурсы объявляются на проектирование самых значимых частей города, чтобы показать, что общество демократично и плюралистично, так как конкурсы – это один из инструментов политического равновесия между обществом и амбициями заказчика. Архитекторы, которые выигрывают конкурсы, в 90% случаев доводят их до конца. У нас эта практика только развивается, но зачастую мы видим, что конкурсы – это тоже некий инструмент влияния: одна команда участвует в конкурсе, другая – ее оценивает, а потом они меняются местами, и это небольшая группа людей с определенными вкусовыми пристрастиями.

– Почему у нас не получается довести конкурсные проекты до реализации?

Д. В. – Несмотря на то что конкурсные программы достаточно подробно разработаны, в них зачастую отсутствует четкая аналитика, а самое главное – нет регламента, как это будет реализовано. Кроме того, в договоре должна быть четко прописана фраза: получил Гран-при – реализуешь проект, и с тобой заключают контракт. Сейчас этого нет.

Н. Г. – У нас все происходит немного медленнее, чем в более динамичных странах, где от задумки до реализации проходит пять лет. У нас – 10 лет, за это время меняются страны и континенты.

– Чем для вас является преподавание в МАрхИ?

Д. В. – Я начал преподавать в МАрхИ в 1983 году, сразу после окончания института. Вначале мне было очень интересно, потому что я общался практически со своими сверстниками. Главное, я оставался при этом в среде МАрхИ, к которой привык. Позже мы с Николаем поняли, что не хватает квалифицированных кадров, и стали готовить студентов с учетом того, что какая-то часть из них будет работать у нас.

Сейчас у нас в мастерской около 90% – это наши бывшие студенты.

Реальные заказы, которые приходят в мастерскую, не всегда дают возможность полностью самореализоваться, поэтому эксперименты, которые мы ставим вместе с нашими студентами, – это для нас отдушина.

Мы сформулировали клятву для студентов: 1. Архитектор любит людей больше, чем собственные амбиции; 2. Архитектор отвечает за каждую проведенную линию; 3. Делает свою работу как можно лучше.

Если речь идет о частном заказчике, ты не можешь не учитывать его пожелания и не можешь проживать жизнь без него. Обязательно должен быть компромисс. Иначе или ты безработный, или оторванный эгоист, который делает что хочет.