Значение красиво оформленных предметов

• Текст:Томаш Хофер, Эдит Фел
  30 апреля 2026
• Добавить в кабинетДобавлено в кабинет

Эти вещи, поскольку их берегут, как правило, живут долго, многие переживают не только своего творца, но и 2—3, а то и 5—6 поколений. (Поэтому в иллюстрациях мы смогли показать предметы, которым уже несколько веков.) В подавляющем большинстве случаев их только складывают, хранят, хотя в некоторых случаях они и выставлялись на обозрение, как, например, гирлянды прясел, висевших под зеркалом. Но они могли быть и сложенными в сундуки — праздничные скатерти, покрывала для катафалка, нарядные наволочки для подушек. Обстоятельства, при которых эти вещи словно «оживали», получали роль в строго по форме соблюдаемых действах и открывались взору многих людей, были точно определены. В сущности, тогда они и «заговаривали», раскрывая до сих пор таящиеся в них сведения.

Эти торжественные действия по существующей в этнографии терминологии принято называть обрядами. Обряд мы понимаем в более широком смысле слова, не ограничивая его значение религиозно-магическими действиями, а распространяя на все такие повторяющиеся, возвышенные, торжественные, строго определенные по форме действия, требующие нескольких исполнителей, которые устанавливают и укрепляют общественные связи между отдельными людьми и группами людей и в которых эти связи находят свое выражение. Для крестьян — поскольку они еще живут по «крестьянскому укладу жизни» — характерно, если сравнивать их с современным им промышленным обществом, что их жизнь, их общество гораздо более ритуализированы, гораздо более насыщены такими торжественными обычаями. Отдельные люди благодаря обрядам вступают в новые взаимоотношения, новые связи или выходят из них. Но сама эта система связи, которая соединяет либо разделяет большие или меньшие группы или саму деревню, снова и снова находит выражение. Для системы крестьянских обрядов характерно, что в них значительную роль играют различные предметы, т. е. наряду с жестом, словом, движением, музыкой и т. п. широко используются в качестве средства выражения предметы. Сложная система красивых предметов в той или иной деревне является как бы особого рода ритуальным языком.

По теме и функции эти крестьянские обряды охватывают, как правило, взаимоотношения между людьми, поворотные моменты в жизни человека и кризисные ситуации такие, как выбор пары, свадьба, рождение, смерть. Если даже в этих обрядах и имеются религиозные черты, то сами предметы носят человеческий, светский характер. Ибо не следует упускать из виду то обстоятельство, что связями с трансцендентными силами занималась церковь с ее устоявшимися, в основном перенесенными в готовом виде извне церемониями и также заимствованными извне предметами этих церемоний (впрочем, к деревенским церквям мы еще вернемся). 

Женщины, проверяющие сундук невесты с приданым. С. Вишта (теперь Висцеа, Румыния), бывший комитат Колож

Какую же роль получают предметы в торжественных ритуалах? Возьмем, например, парадную постель (постельное белье, подушки), которая в крестьянских домах исключена из повседневного обихода, но по ценности и количеству предметов является самым значительным комплектом праздничного оборудования дома. В этой кровати, как мы уже отмечали, не спят. Свою первую праздничную роль она исполняет во время свадьбы, когда девушку выдают замуж, и постель, «справленную» для нее, может быть, жертвами многих лет, сперва выставляют в родительском доме, а затем в торжественном шествии, с соответствующими обряду песнями переносят в дом жениха и там снова выставляют на публичное обозрение. Перед выдачей постели происходит полушутливый обрядовый торг. Сама процессия, в которой по традиции принимают участие молодые мужчины и женщины, распевая песни и танцуя, с шутливыми, веселыми, а иногда и непристойными восклицаниями, движется заранее намеченным извилистым путем, чтобы перенос постели и саму постель могло увидеть как можно большее число людей. По сравнению с венчанием в церкви, которое соединяет молодых перед лицом бога, церемония с постелью светским образом обрядово выражает и утверждает начало их совместной семейной жизни. Во всем этом символическое значение постели, хотя в ней никогда не спят, вполне однозначно. Когда эта парадная постель сперва выставляется в парадной комнате девичьего дома, этим дается знать, что девушка готова к выданью. В доме жениха она — уже овеществленное свидетельство торжественно скрепленного церковью союза молодой пары. С другой стороны, эта постель и в доме жениха более тесно связана с женщиной. В случае смерти молодой жены или разрыва брака по какой-либо причине семья жены или сама жена могут заявить о своем праве на ценные праздничные постельные принадлежности. Таким образом, выставленная парадная постель является своего рода залогом до тех пор, пока рождение детей, их воспитание и совместно прожитые годы окончательно не уничтожат возможность разрыва, впрочем, и так маловероятного, ибо это противоречит установившемуся порядку. Подобно тому, как жители села надевают платье, соответствующее выполняемой им работе или обряду, так и парадную постель «одевали» в комплекты простынь, покрывал и наволочек, которые подбирали в зависимости от того, были в доме будни или праздники. Меняли их и в зависимости от времени года — зимы или лета. Самые нарядные, самые дорогие вещи вынимались только по большим праздникам. Постельные принадлежности играли свою роль и в определенные поворотные моменты жизни. Во время рождения ребенка, до тех пор, пока молодая мать не причастилась в церкви и тем самым не очистилась, ее ложе может быть занавешено одним из парадных постельных покрывал. В некоторых районах в это время снимают самую маленькую подушечку, венчающую башню подушек парадной постели, и кладут ее в колыбель под головку младенца. Кроме этих событий, происходящих, в сущности, в узком кругу родственников и соседей, постель предстает взору всей деревни только в случае смерти, когда ее принадлежностями убирается смертное ложе покойного. Его изголовье и бока накрывались несколькими (до пяти) декоративными ткаными и вышитыми постельными покрывалами, на них набрасывали ряд платков, носимых с платьями, либо украшавших стены, а поверх их клали подушки. В иных деревнях на оба конца смертного ложа натягивали особые чехлы, и катафалк, стоящий посреди комнаты, был украшен с обеих сторон. Самого покойника накрывали новым рядом простыней, покрывал и платков. После погребения, когда подушки и простыни вновь укладывали на парадную постель, в течение еще целого рода, а то и до конца жизни обитателей дома, на постели оставалось траурное (черное, темно-синее или — в некоторых областях — крашенное шафраном, светло-желтое или белое) постельное белье. Имеются примеры и того, когда женщина застилает парадную постель траурным бельем, хотя она и не потеряла никого из своих близких, но полученные ею в приданое радостные по цвету покрывала и подушки сгорели вместе с домом, и она восполняет их траурными, как бы оплакивая ранее имевшееся белье. Итак, на протяжении большей части времени парадная постель — только деталь убранства дома, часть парадной комнаты, которая своими чередующимися комплектами белья только сопровождает жизнь дома. А в значительные, этапные моменты жизни семьи символизирует, в возвышенном, торжественном и демонстративном духе, ту будничную постель, в которой вместе спят муж и жена и отдыхают люди.

Эти примеры указывают путь к интерпретации декоративных вещей крестьянского быта, при исследовании их назначения в жизни живущих рядом с ними людей. Украшенные предметы — только элементы обрядов. Но сами по себе, одним лишь своим существованием они не могут выразить смысла всей церемонии, в которой участвуют еще речи, жесты, песни, связанные с торжеством. Подобно тому, как дружки и шаферы в своих шутках сплошь да рядом, но все же в торжественной форме упоминают постельные принадлежности, так для крестьян эти покрывала и наволочки содержали в себе шутки и куплеты шаферов в связи с переносом постели, которые повествовали о происхождении брака, возвращаясь к библейской истории с райской яблоней (и одновременно о происхождении смерти, что также было уместно, ибо та же парадная постель служила позже и смертным одром).

Этим можно объяснить, что в большинстве случаев украшение предметов было «малоречивым». Подробности, детали не требовались, так как их употребление в торжественные, значительные моменты жизни сопровождалось песней и живой обрядовой речью. Но положение теории коммуникации, что сигнал тем вернее достигает адресата, чем по большему числу каналов он передастся, иногда проявляется в народном искусстве таким образом, что на предмет наносят в качестве украшений определенные знаки-символы. Так, известную райскую яблоню, о которой говорят шаферы, мы находим в вышивках постельных покрывал. Сундуки с приданым в виде исключения можно было расписывать фигурами жениха и невесты, держащимися за руки. Мы можем вернуться к событиям, предшествующим обручению: на зеркальцах с подставкой и на вальках для белья, которые жених дарил невесте, могли быть изображены парень и девушка, танцующие друг с другом, или девушка, протягивающая парню цветок.

Другой канал передачи обращений открывается в надписях, которыми украшали предметы. На приведенном в нашей книге вальке для стирки белья среди декоративных мотивов, словно ребус, включена надпись, вырезанная мастером: «Ajándik ba Zsinálta Kis Marton» [Сделал в Подарок Мар- тон Киш], и на другой стороне, еще более мелкими буквами: «1838 Péntek Kati [1838 Кати Пентэк]. Другие парни выражали свои чувства более щедро, как, например, парень из Калотасега, который на пяльцах, сделанных в подарок, вырезал: «Birtalan Kalára néked adom» [Калара Бирталан, даю тебе] а на скрытой задней пластине: «Az ki engemet vidithatna atoll mar én is meg va[g]yok fosztva ||Iatom ho[g]y az jo cask masnak van osztva ||» [Той, кто могла бы утешить меня, меня лишили || вижу, что она хороша, но предназначена для другого]. На бутылях для вина, изготовленных для праздничной выпивки в мужской компании, надписи покрывали иногда почти целую сторону. Такой текст, содержание которого — дружеское угощение, был одним из основных декоративных мотивов. Михай Райци, талантливый гончар из Мезёчата, делал на своих бутылях, например, такого рода надписи: «Кто пьет из него, тому Здоровье, Благословение, Покой; Выпьем, Друг Мой, пусть в нем поубавится». Это стиль еще 1840-х годов. Спустя одно-два десятилетия в том же Мезёчате уже писали такие тексты: «О мой дорогой сосудик || в тебе моя надежда || если взгрустнется на сердце || выпью-ка немного из тебя». Надписи часто в красивой и сжатой формулировке высказывали то, о чем исследователь более позднего времени мог только догадываться. Например, радость, испытываемую женщиной в доме, украшенном красиво вытканными ею самой вещами, находила выражение в надписи, втканной в платок: «Радуется Юлиш Вег в доме».

Итак, когда мы пытаемся установить, что же на самом деле значили предметы народною искусства для их владельцев крестьян, мы должны помнить о том, что они были только элементами обрядовых действий, и их значение и смысл выражали именно то своеобразное единство, которое составляли изображенные на них текст, жесты фигур, предметы и т. п. Таким образом, значение предмета следует постигать из разного рода выразительных сфер, учитывая при этом, что для участников того или иного обряда весь контекст известен заранее, так что для них уже были достаточны сокращенные, можно сказать, стенографические знаки. Но мы должны считаться и с тем, что сам смысл вещей был многозначен, иначе говоря, тот или иной обряд и относящийся к нему комплекс декоративных предметов одновременно могли выражать разного рода сведения. Эта многозначность, явное смысловое многообразие, это «семантическое богатство» характерно для предметов, фигурирующих в наиболее важных обрядах, охватывающих наибольшее количество людей — например, для декоративных предметов свадебного обряда.

В случае парадной постели, приданого — многогранно уже само основное значение: соединение в супружеский союз жениха и невесты. Сама символическая постель намекает на биологическую сферу человеческого бытия, но ее предметы наряду с общественными и наследственно-правовыми отношениями указывают и на отношения морального, религиозного порядка. Их выражают, например, упомянутые выше изображения Адама и Евы на покрывале, изображения святых покровителей, прикрепленные к внутренней стороне кровати, сильно стилизованные фигуры на деревянных сундуках для приданого невесты, которые интерпретировались в одном случае как Вера, Надежда, Любовь, в другом — как Святое Семейство.

Благодаря свадьбе, новые родственные связи, кроме породнившихся жениха и невесты, устанавливаются между другими лицами и семьями. Все родственники новобрачных становятся родственниками друг друга. Эти новые связи скрепляются совместным гуляньем, танцами, выпивкой, а также обменом подарками. В Туре невеста вышивает к свадьбе несколько дюжин нарядных носовых платков для новых родственников, появившихся благодаря замужеству, и тех своих родственников, которые помогали устройству свадьбы. Украшения этих платков указывают на характер новых связей, порожденных свадьбой: платки для свекра и свекрови вышивались в сдержанном синем цвете, на платках шаферов изображалась вышитая цветными нитками птичья пара. В некоторых селах семьи жениха и невесты обменивались подарками для всех членов семьи, даже для живущих отдельным домом. Эти подарки — домашняя утварь, одежда — торжественно, публично проносились через всю деревню. Ценность их зависела от большей или меньшей степени родства. Но благодаря свадьбе укреплялись также и связи между кровными родственниками внутри семей как жениха, так и невесты. Во многих венгерских селах, если спросить крестьянина, состоит ли он с данным лицом в родстве, он ответит, что они ходят друг к другу на свадьбы и на похороны. Поскольку в течение нескольких поколений родственники генеалогически отдаляются друг от друга, то этими торжественными семейными сходками собравшиеся поддерживали и укрепляли активное родство, обоснованное генеалогически, а те, которые не попадали в число приглашенных, выключались из родственных отношений. Свадьба или похороны, таким образом, являлись смотром, спрямлением существующею родственного ряда, поводом к тому, чтобы торжественно и публично аннулировать большие или меньшие обиды или закрепить разрыв родственных отношений.

Все эти связи в будни проявляются при случайных, эпизодических встречах в форме приветствий, обращений и т. п. Во время же свадьбы обнаруживается почти вся система родственных связей семьи. Порядок рассаживания за свадебным столом, например, ясно показывает положение и ранг гостей, число которых иногда доходит до нескольких сотен. Каждый из них несет в себе материально-предметный компонент, ведь никто не приходит на свадьбу без подарка, и каждый приносящий подарок рассчитывает, в свою очередь, на обратное отдаривание. Само совместное свадебное пиршество благодаря устанавливающимся новым связям между отдельными лицами и семьями и через укрепление старых рождает определенную близость, спаянность между всеми его участниками: отныне это — «свадебные сотрапезники», которые вместе праздновали, вместе пили на свадьбе. Эта близость, также находит выражение в отдаривании гостей красивыми предметами. Например, во многих провинциях каждый из приглашенных на свадьбу гостей получал в подарок нарядно вытканный платок, который и мужчины, и женщины носили приколотым у пояса как знак принадлежности к числу свадебных гостей. (В южной части долины Дуная сходную роль знака играли «платки для оплакивания», которые получали близкие и родственники, принимавшие участие в похоронах.)

За этими жестами и отдариванием, создающими новые и укрепляющими старые связи, хотя не вы-сказывается вслух, но подразумевается, что все участники церемонии и те, кто не принимал в ней непосредственного участия, но которым посылалось угощение со свадебного стола, даже те, кто только смотрели свадебное шествие, сопровождая его и выражая как-то свое участие, — все находятся в тесной связи друг с другом. Все они связаны множеством разнообразных нитей, переходящих от поколения к поколению. Все жители деревни хотели следовать общим почитаемым нормам, все имели одинаковое представление о миропорядке. На этом уровне обрядов все равны, все они — крестьяне, все ласковы и любезны друг с другом. Разумеется, это желаемый идеал отношений (как и вообще в обрядах находит выражение образен, даваемый в качестве примера идеальных взаимоотношений между людьми и группами людей, но в повседневной жизни этот образец во многих пунктах расходится с реальностью). Однако для обрядов и их материальных атрибутов, состоящих из красивых вещей, характерно еще и то, что наряду с выражением позитивного образца поведения, достойного подражания, они могут быть и выражением противоречий и конфликтов.

Здесь проявляются, например, имущественные различия и различия в образе жизни, которые ко времени расцвета в прошлом веке венгерского народного искусства уже вызвали сильное расслоение среди крестьянства. Каждой девушке, дочери и батрака и зажиточного хозяина, давали в приданое парадную постель, но то обстоятельство — шесть, восемь, девять или же одиннадцать подушек содержала постель, и сколько давалось к ним комплектов наволочек - ясно указывало на различия в зажиточности семей и их престиже. Так же обстояло положение и с одеждой. Сходный по составу гардероб мог состоять из платьев, сшитых из более дорогих или более дешевых тканей, украшенных одним или четырьмя рядами кружев. За этими различиями скрывалось много горечи, чрезмерное напряжение сил со стороны бедняков, которые пытались сделать все возможное, чтобы угнаться за зажиточными односельчанами, но это им не удавалось. Дошло до того, что с углублением имущественных различий и нарастанием декоративной помпезности обрядов именно в районах с наиболее развитым народным творчеством начали возникать своеобразные «обходные ритуалы». Например, в Калотасеге, где в бедных семьях с несколькими дочерьми и думать не могли о выставлении на публичное обозрение соответствующего приданого, было распространено «умыкание девушки», после которого уже следовало простое венчание без выноса постели. «Кража» девушки, т. е. введение ее в дом жениха до церковного обряда венчания, и потом бракосочетание без венца роняли престиж семьи в глазах сельского люда, в то время как пышная свадьба с публичным показом приданого и выносом постели повышала его.

Жена зажиточного крестьянина, которую просили быть крестной матерью родственники из той же прослойки, а также семья батрака или пастуха, находящаяся от нее в известной зависимости, крестной дочери из зажиточной семьи дарила платье из кашемира, а из бедной — ситцевое. Делать подарок одного достоинства она не могла, чтобы не обидеть таким уравниванием свою родню. Таким образом, в подарке находили выражение не только ранг и престиж дарителя, но и характер родственных и сословных взаимоотношений, которые материализовались в самом декорированном предмете.

Этим мы уже подошли к новому плану выразительно-смыслового характера предметов народного искусства. В их оформлении, выделке могут по-разному сказываться и эмоциональные импульсы, свидетельствующие, сколько в данном предмете обиды или сдержанности. В качестве примера мы можем привести ленты, которые повязывали на шляпу парни, призванные в армию или готовящиеся к солдатской службе. Члены семьи, близкие родственники, крестные родители, друзья и подруги — все дарят такие ленты, и они, взятые вместе, воплощают целую систему взаимоотношений, центром которой является будущий солдат. Цвет лент можно было в большей или меньшей степени выбирать свободно. Если в семье парня в недалеком прошлом был глубокий траур, то ленты могли быть только черного, лилового или темно-синего цвета. Если лента дарилась неохотно, по обязанности, она обычно была желтой. Венгерские крестьяне вообще недолюбливают желтый цвет, желтой лентой даритель открыто показывал, что не симпатизирует парню.

Эти примеры, число которых можно было бы продолжить, показывают, что предмет, несущий различную символическую нагрузку, давал крестьянам возможность для выражения различных чувств. Тот или иной предмет в разных ситуациях мог фигурировать в различных значениях: та же черная вуаль, что накидывают на чепец новобрачной, когда ее «освящают» в церкви, может служить впоследствии ее траурным покровом; аналогичным образом подвенечная рубашка парня может стать его посмертной рубашкой. Парадная постель, приготовленная к свадьбе, одновременно и будущее смертное ложе, и путем различных вариаций ее компонентов служит декорацией к различным празднествам. Эти предметные знаки использовало такое общество, где не публиковались некрологи и не писались соболезнования, не посылали поздравительных телеграмм к свадьбе, и письменный договор заменяло торжественное рукопожатие или совместная выпивка.

Выразительный язык вещей использовался крестьянами не только при больших церемониях, но и в будничной жизни. На предметы возлагалась функция чрезвычайно большого числа сообщений, вопросов и ответов. Например, при поисках пары. В распоряжении крестьян находятся самые разнообразные предметы-символы, посредством которых они могут проявить инициативу, «прощупать почву», показать свою склонность друг к другу. На масленицу перед танцами девушки посылали парням маленькие или большие букеты. Маленький букет означал готовность к совместному танцу. Прикалыванием к шляпе букетов, полученных от многих девушек, парень выражал согласие на танец и порядок танцев. Но если парень прикалывал на шляпу только один, но более крупный букет, это уже свидетельствовало о более серьезных намерениях, ведущих к обручению. Перед сватовством парень тем или иным способом пытается выяснить, как примут родители девушки его предложение. Во время вечерних визитов в дом девушки он словно случайно забывает у них нарядно вышитые пустячки, и если на рассвете он находит их оставленными на галерее, идущей вокруг дома, это означает отказ — искать здесь нечего. Если обручение состоялось, жених носит в нагрудном кармане вышитый невестой носовой платок, каждую неделю новый. В некоторых местностях он носит такой платок на поясе или повязывается, как поясом, нарядной лентой, полученной от невесты. Этой лентой иногда привязывали к шляпе букет, который с момента обручения носили цветами не вверх, а вниз. Девушка, наоборот, до обручения носившая на груди цветок, приколотым вниз, перевертывала его кверху. Кольца по традиции носила только обрученная девица, иногда их было у нее несколько штук. Наряду с дорогими серебряными и золотыми кольцами, предназначенными для праздника, обрученная, «окольцованная», могла иметь «рабочие» кольца из дешевого серебра, т. н. «коровьи кольца». В обязанности девушки входило каждое утро выгонять в стадо корову, и эти простые кольца свидетельствовали перед другими девушками, выгонявшими коров, что она обручена.

Крестьяне владели способностью выражать себя посредством предметов, причем с чрезвычайно тонкими нюансами, не только в тех случаях, которые были уже заранее предусмотрены традицией, но и в неожиданных, особых и чрезвычайных ситуациях. Мы можем привести пример, когда женщина, потеряв и детей, и мужа, соткала для своих собственных похорон траурную скатерть, лишенную всех полагающихся по обычаю узоров, только с чередующимися белыми и шафранно-желтыми полосками. Другой такой скатерти не было на селе, однако все, кто ее видел, сразу же понимали, что этим отсутствием узоров женщина выразила скорбь не только по своей будущей смерти, но и оплакивала потерю мужа и детей. Приведем другой пример, когда женщина, выглянув на рассвете в окно, замечает привязанный к единственному любимому розовому кусту, стоящему под окном, носовой платок мужа, работавшего в столице и исполнявшего непривычно тяжелую для него городскую работу. Этот предмет — знак — сразу же сказал ей, что муж вернулся домой, но какие-то трагические обстоятельства удержали его от того, чтобы войти в дом, и высказывал ей то, что невозможно было выразить словом. Выбежав из дома, она нашла его в конюшне, покончившим с собой.

Какое же значение во всей этой до тонкостей разработанной системе имела для крестьян та часть их предметного окружения, которая состояла из праздничных, многоречевых по смыслу вещей, остававшихся неприкосновенными в будни? Создание и поддержание этого предметного фонда несомненно было сопряжено со многими трудностями и жертвами. Поговорка «пусть брюхо урчит, только бы блестело» была справедливой во многих случаях, ведь ради приобретения этих праздничных красивых предметов ограничивали себя в самом буднично необходимом, «отнимали кусок от рта». В этом состязании в накоплении нарядных вещей выигрывали в глазах односельчан лишь немногие, но было много неудачников, которые испытывали горечь и стыд оттого, что не могли угнаться за более богатыми.

Несмотря на это, у нас нет оснований сомневаться в том, что Юлиш Вег действительно искренне радовалась украшавшему ее дом красивому тканью.

Старые женщины из Мезёкёвешда так говорили об уже прошедшей моде на цветную керамическую посуду, об испытываемой ими радости от красивых тарелок: «Это была настоящая страсть, так любили мы красивые тарелки. [Идя на базар] ... два раза нужно было пройти перед рядами с посудой. И если узор нравился, то никак не могли удержаться, чтобы не купить». 5—8-летние девочки, пасшие гусей, собирали на жнивье колосья и с вылущенной из них пшеницей бежали на базар к продавцу-гончару, чтобы выменять ее на тарелочки с красивым узором. Сам факт, что деревенские хозяйки точно могли назвать узоры и цветы давно разбитых, бывших в употреблении 40—50 лет назад молочных горшков, означал, насколько важен для них был их декор.

В праздничных привычках и ритуалах, в которых эти красивые предметы приобретали столь важное значение, многое само по себе приносило удовлетворение их участникам. Благодаря тому, что эти обряды обставлялись возвышенно и торжественно и уже заранее в готовом виде давали образцы поведения людей в критических жизненных ситуациях, они облегчали перенесение эмоциональных, общественных и т. п. трудностей этих ситуаций. Сценарий торжественных ритуалов и участие в них играющих определенную роль нарядно декорированных предметов придавали уверенность и отдельным людям, и общественным группам.

Исключительно важная роль предметов в крестьянских обрядах оказывала, как мы полагаем, дальнейшее стабилизирующее воздействие. Предметы большой ценности и долго сохранявшиеся в быту, которые можно было видеть и потрогать руками, своим существованием словно служили твердой материальной основой того, чтобы удержать, сохранить и затем передать более поздним поколениям менее стойкий материал связанных с ними слов, жестов и песен. Система красиво выделанных предметов была памяткой и для отдельного человека, и для всей деревни, которая указывала на правильный с точки зрения крестьян образ жизни. Красиво обставленный крестьянский дом с точно определенным местом для предметов, которыми пользовались во время свадьбы или похорон, рождения ребенка или приема гостей (обычно родственников) по случаю убоя свиньи, с теми декорированными орудиями труда, которыми пользовались члены семьи в разного рода коллективной работе со своими односельчанами, сам собой формировал деятельность, мировоззрение и самосознание его обитателей. Праздничные наряды, в которых сельские жители появлялись на богослужении, в церкви, выражали все оттенки их сословного и имущественного положения, семейного состояния, возраста, рода, а также их причастность к церковному или сельскому правлению. Более того, в одежде девушек отражалось даже, есть у нее ухажер или нет. В соответствии с этой тончайше нюансированной «табелью о рангах» они занимали в церкви определенные скамьи, и тем самым закреплялся сложный внутренний порядок деревенского общества и одновременно его единство.

Значение старой обрядности и системы красиво выделанных вещей в крестьянской среде становится особенно очевидным при распаде этой системы. Например, при смене местной одежды, способной передать все оттенки роли и положения ее владельца и определенные жизненные ситуации, на одежду нейтральную, провинциальную одежду «простого человека». Это могло случиться внезапно, словно по мановению волшебной палочки, например, когда во всем большом селе, где на предыдущую пасху еще большинство надевало традиционный праздничный летний наряд, а на следующую уже ни одна девушка, ни одна молодая женщина этого наряда не надела. Цепная реакция быстро идет дальше. Девушки, которые до этого стояли, сгруппированные по возрасту, возле алтаря в девичьих платьях, с непокрытой головой и с лентой в косах, и молодые женщины, цветастыми и особенно пышными нарядами украшавшие ряды скамей, одетые в одинаково простые платья, перемешивались друг с другом, нерасчлененной толпой занимая места на скамьях. Строго установленная форма движений, походки, коленопреклонения, обусловленных нарядной одеждой, расслабляется, движения становятся более нейтральными. Экономическое и социальное положение людей остается тем же самым: так же существуют богатые и бедные, так же платят налог государству, добывают хлеб обработкой той же земли, свой урожай несут продавать на тот же рынок, что и прежде. Характер перемен похож на конец спектакля в театре — рефлекторы гаснут, актеры снимают свой грим, исчезает волшебный лес в ночь под Ивана Купала, и на его месте топчутся только несколько ткачей да сапожников.

Здесь возникает существенный вопрос: насколько и до какой степени был правдой тот спектакль, который в прошлом разыгрывали с атрибутикой народного искусства эти же крестьяне. В праздничных обычаях при помощи красивых предметов они воплощали некоторые основные положения системы человеческих взаимоотношений и собственного жизненного пути. Каково отношение между действительной сельской жизнью и торжественным, возвышенным сценарием человеческой жизни, данным в обрядах и красивых предметах; каково взаимоотношение между народным искусством и той сельской действительностью, которую исследуют историки, социологи и экономисты?

На одной стороне — гармоничный, уравновешенный мир, недостижимая чистота и гармония народных песен, веселый поток народного искусства и торжественная уверенность жестов. А на другой — сведения о народных болезнях и высокой детской смертности, о трагической судьбе эмигрантов и хронической бедности.

Во время распада крестьянского уклада жизни можно встретить соседствующие села, в одном из которых еще сохраняют народную одежду с ее нюансированной символикой, праздничные обычаи, в другом же — отбросили их. В экономическо-социальном отношении жители обоих сел являются крестьянами, но у одних имеется специфическая крестьянская культура, у других ее нет. Кто из них прав? Мы знаем, что давление экономических, общественных, исторических сил неумолимо разрушает тщательно отработанные крестьянские формы сельской жизни. Те, кто сняли народные костюмы, — переступили за такой порог, через который постепенно будут переходить и жители другого села. Они сделали выводы из все растущего противоречия между системой красивых жестов и предметов и реальной жизнью.

На ранних стадиях развития народного искусства эти противоречия еще не были так обострены и крестьянский уклад жизни был естественным и необходимым. Однако праздничные обычаи деревенского люда и их дорогие разукрашенные предметы уже в то время многим кололи глаза. Представители государственного и церковного управления, рассуждавшие с высоты своего морального превосходства, и рационалисты реформаторы, стремившиеся к улучшению благосостояния деревни, упрекали крестьян, что если они такие бедные и несчастные, то почему гуляют на свадьбах по три-пять дней и почему устраивают поминки по покойному, вместо того чтобы истратить эти деньги на питание, одежду для детей или на современные хозяйственные инструменты. Шамуэль Тешшедик, который всю свою жизнь посвятил деятельности по улучшению положения жизни крестьянства, писал в 1784 году, что был бы готов разогнать с помощью гайдуков свадебное пиршество, продолжавшееся несколько дней, королевским указом запретить оплакивание покойников, и был возмущен тем, что даже беднейшие крестьяне способны были пожертвовать на приданое или подарки в связи с обручением стоимость целого быка. Реформаторы эпохи Просвещения из круга друзей народа также были обеспокоены тем, что общественное положение крестьян и их народное искусство как-то «не совпадают». Однако, глядя сегодняшними глазами, мы с огорчением отмечаем, что в этих недовольных высказываниях даже самых самоотверженных и благородных по побуждениям реформаторов чувствуется отсутствие понимания человеческой сущности крестьян. Подобно стоящим на противоположных позициях романтическим поклонникам народного искусства, которые идеализировали деревенские отношения, упиваясь их идиллией, они так же — это трудно отрицать — смотрели на крестьян свысока.

Этнограф, который попытался бы посмотреть сельский мир изнутри глазами крестьянина, не увидел бы противоречия между двумя сторонами крестьянской жизни, между будничными тяготами, нищетой и красотой празднеств. Праздничные обряды показывали, каким должен быть мир, их песни, жесты, обычаи и заклинания смягчали суровую действительность, превращали ее в более человечную.

Величина тех усилий, что прилагали крестьяне ради красивых предметов, и однотонность и утомительность повседневной жизни позволяют еще глубже понять красоту, художественное содержание этих предметов. Теперь, глядя с исторической перспективы, когда уже нет нужды ни в просветительском рвении реформаторов, ни в утопических планах романтических энтузиастов, направленных на увековечивание этих обрядов и их атрибутики, мы можем беспристрастно судить о заложенных в предметах народного искусства крестьянских представлениях о красивой и гармоничной жизни.

Подолгу живущие декоративные вещи часто остаются в быту, когда группа крестьян расстается со старыми обычаями, снимает народную одежду. Судьба их в этой ситуации внушает опасения. Крестьяне очень хорошо понимают, что эти предметы — атрибуты такого уклада жизни и такой системы ценностей, от которых они уже отвернулись. Они последовательны в своих поступках: сносят еще пригодные служить будущим поколениям дома, а на их месте выстраивают новые, без местных акцентов, на городской манер, не имеющие местной специфики, но отражающие их престиж в новой системе ценностей. Старую глиняную посуду не только не выставляют на полках, но часто нарочно разбивают. Постепенный переход, как, например, в иных деревнях, где в новом двухэтажном доме с большими окнами и ванной одну из комнат обставляют расписной мебелью и парадной постелью, словно в память о своем крестьянском прошлом, сравнительно редок.

Сохранившиеся предметы выпадают из оригинального контекста праздничных обычаев и ритуалов. Это единство, которое раньше тесно связывало вещи, песни, жесты, знания и представления о нормах морали, распадается, и некоторые его элементы, предоставленные самим себе, выделившись в самостоятельные единицы, начинают новую жизнь. Например, подушка парадной постели с незначительными изменениями могла быть превращена в диванную подушку для обставленной по-городскому комнаты. Однако какова дальнейшая возможность существования этого предмета, который в прошлом занимал определенное место в числе других постельных принадлежностей, был атрибутом праздничного шествия с парадной постелью, сопровождаемого песнями, шутками и восклицаниями, играл определенную роль на смертном ложе и заранее предназначался кому-то в наследство? А такова, что предметы народного искусства становятся декоративным украшением в городском смысле. В эту позднюю эпоху их существования может появиться представление, что и раньше они были только декоративными вещами, продуктами крестьянского прикладного искусства, неким проявлением крестьянского художественного инстинкта, отдушиной, передышкой в свободное от крестьянских работ зимнее время.

Изображения в статье были улучшены с помощью ИИ, могут быть неточности.